Ивану было пять лет, когда он впервые узнал, что принадлежит к горюнам. Мальчик пас телят возле родного села, а пацаны из соседней деревни кричали ему вслед:
— Горюн, дудка, на горе у тебя будка!
До этого Ваня, как любой ребенок, не задумывался, чем его родное село отличается от соседних. Между тем разница была заметна сразу — в речи, одежде и обычаях. Его односельчане говорили «йон» вместо «он», носили обувь, сплетенную из липового лыка, хоронили умерших в огородах и пели так, как не пели нигде в окрестностях. Эти люди не причисляли себя ни к украинцам, ни к русским, ни к белорусам. А на вопрос, кто же они, отвечали просто: горюны.
Уходящий мир
Мир горюнов всегда занимал на карте немного места — всего шесть сел вокруг древнего Путивля, на северо-востоке Сумской области Украины. Он пережил не одну перемену границ: некогда эта земля принадлежала Путивльскому княжеству, затем оказалась в Курской губернии, а в 1925 году вошла в состав Украинской ССР. Границы двигались, а люди оставались на месте — жили рядом, говорили на одном наречии, пели одни песни и передавали детям общую память.
До недавнего времени этот мир сужался медленно и почти незаметно — как сотни других в сельской глубинке. Молодые уезжали учиться и работать, старики оставались, пустые дома один за другим ветшали. Но в 2025 году жителей сумского приграничья начали эвакуировать, и прежде единый мир горюнов стал распадаться буквально на глазах. Это для большого народа переселение означает всего лишь смену места. А для маленького этноса, чей мир уместился в шести селах, оно грозит разрывом связей, на которых держалась вся его культура.
В горюнских селах теперь живут главным образом пожилые люди — последнее поколение, для которого эта культура остается частью повседневной жизни. Они еще помнят времена, когда по выходным и праздникам люди собирались петь в кутках — так называли отдельные части села. У каждого кутка складывался свой хор, и вечерами песни звучали сразу с нескольких сторон. Одним из тех, кто застал этот мир еще целым, был Иван Черняков.
Много лет спустя детская дразнилка обернулась для Чернякова вопросом о происхождении собственного народа. Уже став археологом, он попытался найти на него ответ. Однако односельчане, без колебаний называвшие себя горюнами, не могли объяснить, откуда пошел их народ, а историки и этнографы, изучавшие его прошлое, так и не пришли к единому мнению.
«Ляпо бяшешь»
Версий происхождения горюнов много, но ни одна из них пока не вышла за пределы гипотезы. Вероятнее всего, этот народ не пришел откуда-то в готовом виде, а складывался постепенно — к старому населению пограничья в разные времена присоединялись переселенцы с украинских и белорусских земель, из Московского государства. Они жили рядом, смешивались, перенимали друг у друга слова и обычаи — и со временем превратились в отдельную общность.
Лучше всего этот исторический сплав слышен в речи горюнов. На первый взгляд она кажется русской, но уже через несколько фраз в ней проступает что-то непривычное: «йон» вместо «он», «йость» вместо «есть», «нясеть» вместо «несёт», «вязеть» вместо «везёт», «бягить» вместо «бежит». Рядом встречаются слова и формы, знакомые украинскому и белорусскому уху: «чого», «каго», «нема». А вот звук «г» здесь произносят иначе, чем в украинской речи: не мягко, с легким придыханием, а коротко и отчетливо — как русское взрывное «г».
Это не отдельный язык и не случайная смесь трех соседних языков, а местный говор, который складывался столетиями. Иногда в нем можно услышать выражения, словно пришедшие из другого времени. «Ляпо бяшешь», — говорили человеку, который слишком складно врал. Почти такое же сочетание слов стоит в самом начале «Слова о полку Игореве»: «Не лепо ли ны бяшетъ, братие…» Значение там несколько иное, однако созвучие настолько явное, что возникает соблазн увидеть в горюнском обороте отголосок древнерусской речи. Одного совпадения для такого вывода недостаточно, но оно показывает, насколько глубокие и неожиданные пласты сохранил местный говор.
Свои названия существовали и для самых обыкновенных вещей. Луговой чеснок называли «скородой», большой сарай для сена — «пуней», плетеную корзину — «ламзакой». Оладьи были «ладками», а круглые кусочки теста — «бальбухами».
В труде и в горести
Но если горюнов легко узнавали по говору, то происхождение самого их названия оказалось куда запутаннее. Слово словно подсказывает самое простое объяснение: горюны — потому что горевали. «Патаму гарюны — што жисть плоха усегди», — так жители горюнских сел объясняли приезжим.
Исследователей, однако, народная этимология не убедила. По одной из версий, название связано с белорусским словом «гараваць» — тяжело работать. По другой — со словом «гореть». Когда-то новые поля отвоевывали у леса: деревья рубили и сжигали, пни корчевали, а расчищенную землю распахивали. Возможно, тех, кто жил и работал на таких гарях, и стали называть горюнами.
Какая из версий ближе к истине, установить уже трудно. Но почти каждая из них возвращает к труду, на котором держалась жизнь горюнских сел. Многие необходимые вещи здесь еще долго делали собственными руками. Даже в 1940-е годы дети ходили в лычаках — обуви, сплетенной наподобие лаптей из липового лыка. Кору снимали летом, вымачивали в воде, а затем плели новую пару взамен износившейся.
Село Линово славилось гончарами. Здесь строили горны, обжигали горшки и миски, грузили посуду на телеги и развозили по окрестным хуторам и в Путивль. Линово даже называли «селом горшколёпов». В этом прозвище слышалась насмешка, но за ним стояло ремесло, которым владели многие местные мужчины.
Женщины работали с другим материалом — ткали полотно, красили его отваром ольховой коры и шили одежду. Рубаху с узкими вышитыми рукавами горюны называли чохвой. Поверх нее надевали клетчатую паневу-плахту и повязывали «хвартушок» — передник. Костюм дополняли длинный тканый пояс — покромка — и намитка, которой замужние женщины покрывали голову.
По-настоящему этот наряд оживал в праздники. Женщины выходили на улицу, собирались вместе и запевали. Один голос начинал песню, остальные подхватывали, и постепенно она расходилась на пять, а иногда и на семь голосов. Особенностью горюнского пения были «гуканки» — протяжные выкрики, которые не удавалось точно повторить даже жителям соседних негорюнских сел.
Примечание: вот здесь https://paideuma.tv/video/svadebnye-pesni-goryunov можно послушать как звучат горюнские песни
В начале 1980-х годов в Линове создали ансамбль народного пения. Он активно гастролировал, выступал в крупных городах и даже записал пластинку. Со временем старые певицы уходили, голосов становилось меньше, и прежнее семиголосие сократилось до двухголосия. Однако сами песни не исчезли, продолжая звучать в исполнении линовского ансамбля «Горюночка».
Странная могила
Песни сохранились, а вот другие обычаи горюнов почти сошли на нет. Один из них был связан с похоронами и остается самым необычным из всех традиций этого народа.
Большинство умерших горюны хоронили на кладбищах. Но в некоторых семьях могила могла появиться прямо на огороде возле дома. Так, например, хоронили хозяина двора: считалось, что и после смерти он должен оставаться на своей земле.
Необычно устраивали и саму могилу. Сначала выкапывали глубокую яму, затем в нижней ее части делали сбоку небольшую камеру — подбой, или «пещеру», как говорили местные. Туда задвигали гроб, после чего основную яму засыпали. Получалось, что покойник лежал не под могильной насыпью, а немного в стороне от нее.
К началу 2000-х от подбойных могил стали отказываться. Боковые камеры нарушали порядок захоронений, и при рытье новой могилы люди иногда попадали в старый подбой.
Пещеры уже бросили копать, потому что это неправильно. Когда могилку выкопаешь, так, а под бочок подкопают, а тут земли на могилку насыпют, а покойник сбоку. Другой, кто приедет могилку копать, копает там, и выкапывали гробы, покойников выкапывали. Поэтому запретили, чтобы не копали под бок. Сейчас уже копают могилочку ровненько, рядышком.
Лукерья Кошелева, жительница села Линово. Интервью 2004 года.
С этого начинается исчезновение народа
В словах Лукерьи Кошелевой есть смысл, выходящий далеко за пределы похоронного обряда. Подбой можно было копать, пока село помнило, где именно лежит гроб, кто похоронен в этом месте и куда нельзя ступать с лопатой. Когда такая память ослабла, старый обычай стал опасным.
На такой же общей памяти держался и весь мир горюнов. На местном говоре разговаривало все село, девушки учились петь у старших женщин, порядок свадеб и похорон передавался из поколения в поколение. Горюном мало было родиться, им становились среди своих.
Теперь все иначе. Сами горюны никуда не исчезли, но прежней близости уже нет: одни остаются в родных селах, другие живут в разных частях Украины и за ее пределами. Увозя с собой память о доме, песни и семейные предания, человек не может увезти целое село, веками хранившее общий уклад. Тому, кто вырастет вдали от горюнских сел, уже не у кого будет перенять прежний уклад. С этого и начинается исчезновение народа.
Горюнов веками удерживала рядом общая жизнь нескольких сел. За тысячи километров от них другой малый народ собрала вокруг себя сибирская река. Она дала ему имя, кормила его предков и осталась общей родиной даже после того, как почти исчез их родной язык: 👇
