Севастопольское восстание 1905 года возглавит лейтенант Шмидт, писала советская историография. С тех пор он прочно закрепился в нашей памяти именно так — без имени, как символ. Благодарить за это стоит «Золотой телёнок» Ильфа и Петрова, хотя образ Шмидта многократно возвышали в отечественном искусстве. Вспомним хотя бы «Доживем до понедельника», где герой Тихонова говорит о лейтенанте почти как о святом: «Русский интеллигент, умница, храбрый офицер. Но главный его талант — это дар ощущать чужое страдание более остро, чем свое».
В современной разоблачительной оптике этот образ, разумеется, пересматривается. Теперь почти обязательным стало утверждение, что Шмидт — фигура, искусственно возвышенная пропагандой, тогда как в действительности он якобы был человеком психически нестабильным, склонным к экзальтации, если не к более серьезным расстройствам.
Но за этими крайностями — от почти канонизации до попыток свести все к диагнозу — теряется главное. Перед нами человек сложной, противоречивой и во многом сумбурной судьбы, о чем шла речь в первой части материала. В этой попробуем разобраться в его роли в Севастопольском восстании 1905 года, не впадая ни в апологию, ни в разоблачительный азарт.
На вершине народной любви
Царский манифест о «незыблемых основах гражданской свободы» Шмидт встретил в Севастополе, ожидая документы о своем увольнении. Как вспоминал его сын Евгений, «отец, кумир севастопольской учащейся молодежи, выступал на заседаниях родительских комитетов с речами против косности российских педагогов». Активность Петра Петровича проявлялась не только в словах, но и в поступках. Однажды он стал выяснять отношения с действительным статским советником в кабинете у последнего: схватил стул и с криком «Убью!» кинулся на своего оппонента. Скандал получился невероятный. «Отец опомнился, — пишет Евгений, — бросил стул, плюнул, выругался, отер пот со лба, еще раз плюнул и выбежал».
Очень скоро его энергия нашла себе выход. Вечером 18 октября 1905 года около Военно-морского музея Севастополя собрался стихийный митинг рабочих и разночинцев. Толпа двинулась к городской тюрьме, чтобы освободить политических заключенных, но была встречена огнем караульных. Многие источники пишут о 50 погибших. Это оценка советской историографии, и она далека от реальности. Документы (рапорт градоначальника Филоненко и доклад вице-адмирала Чухнина) говорят о 6–8 погибших и 12–15 раненных.
Такими же ложными являются и утверждения о том, что Шмидт «повел толпу» к тюрьме. Нет, он выступил на начальном митинге, произнеся очень темпераментную речь, а потом вернулся к семье — так пишет его сын Евгений в книге «Лейтенант Шмидт. «Красный адмирал». Воспоминания сына». А вот на похоронах погибших Петр Петрович, что называется, зажёг.
Это один из самых документированных эпизодов его биографии, и он известен как «клятва Шмидта»:
Клянемся им в том, что мы никогда не уступим никому ни одной пяди завоёванных нами человеческих прав… Клянемся им в том, что… всю душу, самую жизнь мы положим на сохранение нашей свободы.
Никакой крамолы, никаких призывов к свержению самодержавия — на митингах в Петербурге звучали формулировки куда жестче. Однако Шмидта за эту речь арестовывают.
Инициатором выступил командующий Черноморским флотом вице-адмирал Григорий Чухнин. Формально Шмидта арестовали за нарушение запрета личному составу флота участвовать в митингах и собраниях. Но по сути арест носил скорее превентивный характер, поскольку после своей речи Шмидт действительно начал становиться лицом протестов, его главной фигурой.
Ничто так не способствует популярности лидера, как неуклюжие действия властей. Весть об аресте Шмидта быстро разошлась по Севастополю, который и без того находился в состоянии революционного кипения. Рабочие избрали его «пожизненным депутатом» Совета, начались забастовки, у штаба флота собирались митинги с требованием освобождения лейтенанта.
Его и освободили, причем выпустили не из тюрьмы, а из госпиталя, куда перевели почти сразу после ареста. Вряд ли причиной были какие-то психические проблемы — куда вероятнее, речь шла о реальном недуге. Сын Шмидта Евгений писал о заболевании почек, и такая версия выглядит вполне правдоподобной.
«Командую флотом. Шмидт»
Приказ об освобождении Шмидта вышел одновременно с приказом о его отставке с присвоением чина капитана 2-го ранга. Теперь Петр Петрович стал гражданским человеком, но судить его за крамольные речи власть не собиралась. Чем он занимался последующие 10 дней, сведений нет — впрочем, и крупных митингов в это время не происходило. Севастополь продолжал бурлить, но власти ситуацию в целом контролировали.
Называть Петра Шмидта лидером протестов, как это делала советская историография, неверно. Он был скорее его знаменем, популярным оратором, но не более. Несмотря на свой «пожизненный» статус, в севастопольский Совет Шмидт не вошел и в сочинении обращения к властям участия не принимал.
Но все изменилось, когда к восставшим присоединился флот. Несмотря на приказы Чухнина и меры по недопущению вовлечения матросов в «революционную заразу», эта плотина дала трещину. Началось с крейсера «Очаков», проходившего приемные испытания перед сдачей в строй. На нем присутствовали рабочие Сормовского завода, которые заканчивали монтировать машины, и были они социал-демократами, активно проводившими агитацию.
Когда в городе началась всеобщая забастовка, инициированная Советом, матросы «Очакова» поднялись первыми, сначала арестовали, а потом и выгнали с крейсера всех офицеров. «Очаков» остался без командного состава, но под контролем нижних чинов.
И вот тут появляется капитан 2-го ранга Шмидт. Не сам, конечно — моряки специально отправили к нему делегацию как к единственному в Севастополе офицеру-революционеру. 14 ноября 1905 года Петр Петрович прибыл на мятежный крейсер в сопровождении сына, принял командование и поднял сигнал «Командую флотом. Шмидт».
Этот факт потом неоднократно будут ставить в вину лейтенанту (продолжу называть его так), как доказательство его невменяемости. Мол, каким флотом он собрался командовать, если у него был только один «Очаков», да и тот полностью безоружный?
Не совсем так. «Очаков» и Шмидта на нем поддержали мелкие и вспомогательные корабли, а краса и гордость Черноморского флота — броненосцы и линкоры, остались глухи к его сигналам. Шмидт обошел «свои» корабли (миноносец «Свирепый», минный крейсер «Гридень» и несколько транспортов) на катере, освободил арестованных с «Прута» и вернулся на «Очаков». В обед новый «командующий» распорядился отправить телеграмму Николаю II:
Славный Черноморский флот, свято храня верность своему народу, требует от Вас, государь, немедленного созыва Учредительного собрания и не повинуется более Вашим министрам. Петр Шмидт, командующий флотом.
И на этом — всё. Ни призывов к вооруженному сопротивлению, ни тем более разговоров об отделении Крыма. Все это либо позднейшие наслоения советской героизации, либо уже современные попытки представить Шмидта неуравновешенным авантюристом.
Если же отбросить крайности и посмотреть на ситуацию трезво, картина выходит куда менее героическая и куда более тупиковая. Согласившись возглавить восстание на «Очакове», Шмидт, по сути, загнал себя в ловушку. Что делать дальше после громких деклараций, он, похоже, не представлял.
Конец восстания
На «Очакове» не было вооружений, не было и устойчивой связи с севастопольским Советом. При этом командование ЧФ действовало вполне последовательно. На корабль доставили ультиматум Чухнина с требованием немедленной капитуляции и спуска сигнала «Командую флотом». С этого момента пространство для маневра у Шмидта окончательно сузилось до минимума.
Он распорядился подвести к борту «Очакова» минный транспорт «Буг» с 300 минами на борту и стал угрожать их взорвать, если эскадра откроет огонь. Но шантаж не сработал. Чухнин проигнорировал угрозу и распорядился открыть огонь по «Очакову» через 20 минут после истечения срока ультиматума.
Через два часа с броненосца «Ростислав» увидели, как «Очаков» спустил сигнал «Командую флотом» и поднял вместо него белый флаг. Арест Шмидта и троих зачинщиков мятежа прошел буднично и без пафоса. Никаких «Я сдаюсь не вам, а России» Шмидт не произносил — это плод советской риторики. По свидетельству очевидцев, лейтенант, склонив голову и ни на кого не глядя, молча проследовал в катер. Всё, восстание на «Очакове» завершилось.
Волнения в городе сошли на нет в течение двух-трех дней. После расстрела мятежного крейсера и ареста «символа революции» всем стало ясно, что власть миндальничать не собирается. К тому же к Севастополю подошли армейские подкрепления и город наводнился солдатами. У жителей хватило благоразумия не устраивать забастовки и митинги на глазах у вооруженных людей.
«Мною овладела истерика»
Во время следствия премьер-министр Витте написал Николаю II: «Петр Шмидт — психически больной человек, и всеми его действиями руководило безумие». Царь ответил: «если он психически больной, то это установит экспертиза».
Но устраивать ее по собственной инициативе власти не стали, хотя следовало бы, поскольку на допросах Шмидт объяснял свои действия путано и сбивчиво: «Началась стачка матросов… мне ненавистная… я высказал матросам, что мятежей против Государя я не признаю… мною овладела истерика… я даже плохо осознавал, что творила банда недисциплинированных матросов…»
Вместо экспертизы закрытый военно-морской суд, проходивший в Очакове 7–18 февраля 1906 года, приговорил капитана 2-го ранга Шмидта и еще троих зачинщиков мятежа с крейсера «Очаков» к смертной казни.
У приговоренного был шанс ее избежать. Приехавшая на процесс родная сестра Шмидта Мария Петровна и его адвокат Врублевский уговаривали согласиться на психиатрическую экспертизу. Диагноз «умственного расстройства» или хотя бы психоза позволял ходатайствовать о помиловании перед Николаем II. Но Шмидт отказался, сказав сестре в камере: «Я здоров умственно и телесно. Не хочу, чтобы меня объявили сумасшедшим. Ясно сознаю, за что погибну».
Его расстреляли на острове Березань 6 марта 1906 года. Командовал расстрелом Михаил Ставраки, друг детства и сокурсник Шмидта по училищу. Самого Ставраки спустя 17 лет, уже при советской власти, нашли, судили и также расстреляли.
Оценочные крайности
У казненного Шмидта остался единственный сын — Евгений Петрович. В Гражданскую войну он воевал на стороне белых, затем с войсками Врангеля ушел в Турцию и умер в Париже в 1951 году. Советская версия, представившая Шмидта «красным героем», не рассказывала о том, что его сын бежал с белыми. И этот пробел использовали мошенники всех мастей, положив начало эпопеи с «детьми лейтенанта Шмидта».
Посмертная же судьба казненного капитана оказалась изменчива. В советское время его назначили главным героем революции 1905 года. В наши дни с тем же рвением сбросили с пьедестала и с не меньшим азартом потоптались на памяти, объявив одновременно шизофреником, вором и офицером, лишенным чести.
А на самом деле Петр Шмидт был человеком своей эпохи — нервным, противоречивым и плохо управляемым. Его путь отличался сумбурностью: резкие повороты, необдуманные шаги и случайные обстоятельства однажды привели его в точку, где отступить уже было невозможно. И пожалуй, единственное, что о нем можно сказать наверняка: он не был ни тем героем, которого из него сделали, ни тем карикатурным персонажем, в которого его пытаются превратить сейчас. Он был куда неудобнее — а значит, куда ближе к реальности.
