При Сталине неугодных репрессировали, при Брежневе поступали «гуманнее» — отправляли в психиатрические больницы. Не поэтому ли с тех пор в обиход так прочно вошли слова, прежде бывшие уделом медицины? Куда-то незаметно исчезли «негодяй», «мерзавка», «шельма», а им на смену пришли «параноик», «псих», «идиот», «шизофреник».
Про лейтенанта Петра Шмидта в сети существует множество материалов, где анализируется его психическое состояние и ставятся категоричные диагнозы вроде шизофрении или клинического психоза. Публицистические издания посолиднее употребляют нейтральное «полубезумец», а те, кто не связан по рукам журналисткой этикой, называют Шмидта шизофреником.
И ведь простое, казалось бы, соображение — что медицинскими диагнозами должны заниматься медики — никого особенно не смущает. В результате у читателя формируется вполне определенное впечатление: будто десятки улиц и «газет-пароходов» названы в честь какого-то припадочного авантюриста.
С этим стоит разобраться спокойнее и аккуратнее — без поспешных выводов и без желания поставить посмертный диагноз. История Шмидта куда сложнее, чем набор громких определений.
«Морская косточка» со странным характером
Беда в том, что о лейтенанте Петре Петровиче Шмидте исторической науке почти ничего не известно. Серьезных исследований его биографии в советское время не проводилось, а уважаемые авторы, как Куприн, Пастернак, Паустовский, писали о мятежном лейтенанте на основании газетных статей и ленинской формулировки: «Блестящий образец революционных возможностей».
Здесь вовсе нет никаких упущений или злого умысла. Просто из всех архивных материалов сохранился только послужной список лейтенанта Петра Шмидта и ряд документов по делу о восстании в Севастополе, по итогам которого в отношении Шмидта привели в исполнение смертный приговор. Есть еще книга раннего советского историка Вороницына, фактически биография Шмидта, написанная им в 1925 году. Но относиться к ней стоит осторожно из-за идеологической ангажированности.
Итак, что известно достоверно и точно. Петр Шмидт родился в 1867 году в очень уважаемой семье. Его отец был контр-адмиралом, героем Севастопольской обороны; его родной дядя тоже был адмиралом Императорского флота, с 1890 года первым по старшинству чинов в военно-морском флоте России.
Неудивительно, что с самого рождения маленький Петя был обречен на военно-морскую карьеру. В 1886 году он окончил Морской кадетский корпус и в звании мичмана был зачислен вахтенным офицером на портовое судно «Невка» Балтийского флота.
А дальше — первая странность. Не прослужив и полгода, Петр отправляется в шестимесячный отпуск с последующим переводом на Черноморский флот. В послужном списке формулировка выглядит безупречно: «отпуск по болезни и перевод по причине неподходящего климата». Какая именно болезнь обнаружилась у девятнадцатилетнего мичмана, неизвестно.
Странность в другом. Обычному выпускнику морского училища на такое внимание к собственной карьере рассчитывать не приходилось. Но Шмидт и не был обычным мичманом: при отце и дяде-адмиралах подобные решения, как правило, принимались куда легче.
Следующий примечательный эпизод судьбы Шмидта — его импульсивная женитьба. Биограф Вороницын цитирует запись из дневника Петра:
Она была моих лет. Жаль мне ее стало невыносимо. И я решил спасти. Пошел в банк, у меня там было 12 тысяч, взял эти деньги и — все отдал ей. На другой день, увидев, как много душевной грубости в ней, я понял, что отдать тут нужно не только деньги, а всего себя.
О ком речь? О женщине из низшего сословия Доминике Павловой, скоротечный брак с которой не одобрила ни семья Шмидта, ни его начальство (флотским офицерам устав позволял жениться с 23 лет, а Шмидту было 22). Многие источники интерпретировали «жалость» Шмидта как бордельную историю. Мол, переспал с проституткой и женился из сострадания. Но такая трактовка появилась лишь в конце XX века и не имеет под собой документальных оснований.
Ладно, женился из жалости — бывает, что в этом такого? Не объявлять же человека из-за этого психически больным? Однако биограф Шмидта особо подчеркивает, что «сумасшедший» поступок сына сказался на здоровье его отца, который скоропостижно скончался сразу после тайного венчания отпрыска. После этого судьбу племянника взял в свои руки могущественный дядя и не отпускал ее до самого Севастопольского восстания.
Карьерные «шашки»
И действительно, читая сухой послужной список Шмидта и его официальную биографию, удивляешься карьерным качелям, на которых носился наш герой. Не прослужив и года в Севастополе, он увольняется по собственному желанию. Причина? Вот рапорт: «Болезненное мое состояние лишает меня возможности продолжать службу Вашему Императорскому Величеству, а потому прошу уволить меня в отставку».
Что за болезненное состояние могло быть у молодого флотского офицера, неясно. Биограф Вороницын осторожно упоминает «нервные припадки», делая акцент на давлении среды — дескать, юный Шмидт слишком остро воспринимал флотскую несправедливость. Версия удобная, почти оправдательная.
Современная пресса, как водится, куда менее сдержанна. Вот, например, цитата из газеты «Звезда» за 2019 год: в докладной записке на имя главы Морского ведомства якобы сообщалось, что «мичман Шмидт, находясь в крайне возбужденном состоянии, наговорил командующему Черноморским флотом адмиралу Кулагину самые несуразные вещи и метнул в него глобус».
Верится в такую сцену с трудом — уж слишком она театральна. Но есть и более прозаичный, документальный факт: запись в послужном списке, согласно которой с 10 марта по 10 апреля 1889 года Шмидт проходил лечение в частной лечебнице доктора Савей-Могилевича для нервных и душевнобольных в Москве. И это уже не публицистика, а сухая канцелярия, с которой спорить куда сложнее.
Шмидта по его просьбе уволили. Он с женой и с ребенком уезжает в Париж, где поступает в школу знаменитого аса воздухоплавания Эжена Годара. Окончив курс обучения, Петр приобретает во Франции воздушный шар и возвращается в Россию, где под псевдонимом Леона Аэра выступает в Киеве, Петербурге, Москве, Риге, проводя показательные полеты. Но коммерсанта из Шмидта не получается, приходится продавать воздушный шар и возвращаться к службе на флоте.
Вероятно, помог всесильный дядя-адмирал, а может, флот и впрямь остро нуждался в офицерах. Как бы то ни было, Шмидта восстановили в чине и назначили вахтенным офицером на крейсер «Князь Пожарский». Прошло всего два месяца — и мичман вновь списывается на берег с сохранением жалования. Причина в послужном списке не указана.
Через год, в 1893-м, следует вторая попытка. Снова вахтенный офицер, на этот раз на крейсере «Рюрик». Он отправляется из Санкт-Петербурга в Тихий океан, но по прибытии во Владивосток мичмана Шмидта вновь переводят. И дальше начинается уже откровенная чехарда: месяц на миноносце «Янчихе», три дня вахтенным начальником на крейсере «Адмирал Корнилов», двенадцать дней на транспорте «Алеут», два месяца на портовом судне «Силач», три недели на канонерской лодке «Горностай».
Эти странные «шашки» заканчивается лазаретом — без какого-либо внятного диагноза в доступных источниках. В послужном списке имеется приказ командира Владивостокского порта контр-адмирала Г. Чухнина:
Главному доктору Владивостокского госпиталя В. Н. Попову назначить комиссию из врачей и при депутате от Экипажа освидетельствовать здоровье лейтенанта Шмидта… Акт комиссии предоставить мне.
После этого лейтенанта Шмидта (звание он к тому моменту получил за выслугу лет) окончательно списывают на берег.
Биограф Вороницын объясняет эту стремительную смену кораблей и экипажей несгибаемым характером Шмидта, его стремлением отстаивать права матросов и, как следствие, немилостью у начальства. Доказательств историк не приводит. Альтернативное объяснение — что Шмидт из-за своего экзальтированного состояния не уживался с экипажами, конфликтовал и постепенно наживал себе врагов — тоже не подтверждено документально. Но именно оно кажется наиболее правдоподобным.
Неожиданное списание
Как бы то ни было, после флотской карьеры в судьбе Шмидта начинается шестилетний гражданский период. Он служит на судах Российского общества пароходства и торговли, меняя их с завидной регулярностью — почти как чайка перья в линьку. Так продолжается до 1904 года, пока не начинается война с Японией и Петра Шмидта не призывают из запаса на действительную службу.
Его назначают на угольный транспорт «Иртыш», приписанный ко 2-й Тихоокеанской эскадре — той самой, что под командованием адмирала Рожественского вышла в полукругосветное плавание и закончила его у Цусимы. «Иртыш» к моменту выхода эскадры не успел и отправился догонять ее в одиночку. Догнал. Принял участие в сражении, получил повреждения и был затоплен командой. Моряки попали в плен и вернулись домой только после окончания войны. Был бы среди них старший офицер лейтенант Шмидт, его судьба сложилась бы иначе.
Но он во время перехода в районе Суэцкого канала списался на берег. Прямо в чужой стране, неожиданно для экипажа. «Все вышли на палубу проводить Шмидта. — писал в своих воспоминаниях контр-адмирал Георгий Графф, в то время — мичман на «Иртыше». — Команду поставили во фронт, и Шмидт сказал ей несколько слов, затем началось расставание с нами. Стало так тяжело, в горле появились спазмы, и было совсем недалеко до слез».
Автора трудно заподозрить в лоялизме к советской власти. Графф — эмигрант и убежденный монархист, уехавший после революции за границу. Сложись обстоятельства иначе, рассуждал он дальше о списании Шмидта с «Иртыша», тот «не попал бы в Россию, не опозорил бы своего имени печальной славой «красного лейтенанта» и не погиб бы смертью казненного».
То, что лейтенант был вынужден сойти на берег из-за конфликта с командой и безобразной драки, учиненной им на борту, не подтверждается архивными источниками и является домыслами современной прессы. Но и ангела из Шмидта делать тоже не стоит, так как драка была, правда, в самом начале рейса, и за нее он отсидел 10 суток на гауптвахте в Либаве.
Азарт против долга
Мы все ближе подходим к кульминации судьбы лейтенанта Шмидта — Севастопольскому восстанию и его роли в нем. Между списанием с «Иртыша» и событиями на «Очакове» уместились всего десять месяцев. Но и этого времени хватило для еще одного темного эпизода — истории с пропажей судовых денег.
Шмидт покинул «Иртыш» по болезни — так он указал в рапорте. Прибыв в Севастополь, месяц провел в госпитале, после чего вновь заявил о готовности к службе. В иной ситуации подобные «маневры» могли бы закончиться окончательным увольнением. Но шла война, офицеров не хватало, и Шмидта назначают командиром миноносца № 253 Дунайской флотилии.
Дальше начинается история, больше похожая на побасенку с сомнительным источником. Пробыв в должности всего месяц, Петр Петрович якобы покидает миноносец, прихватив корабельную кассу — около 2500 рублей, — и отправляется в Киев играть на ипподроме. Проигрывает, возвращается в Измаил и почти сразу оказывается под судом, откуда его вытаскивает влиятельный дядя, к тому времени уже сенатор. Скандал удается замять, но со службой приходится расстаться уже навсегда.
Проблема в том, что эта версия не подтверждается документально. В послужном списке указано лишь увольнение в запас 15 ноября 1905 года — без всяких упоминаний о растрате, только по очередной болезни после госпиталя. Нет подобных сведений и в стенограмме процесса по делу «Очакова». Зато советская биография настаивает на той же истории, делая характерную поправку: судовую кассу Шмидт взял «на дело революции».
Именно эта революция и привела его под дула расстрельной команды. Но об этом — уже в следующей части статьи.
