Ох, уж эти творческие люди. Когда нет точного диагноза, их литературная фантазия пускается вскачь. «Он умер от того, что хотел умереть», «он был обречен и знал это», «он был убит — пещерной нашей скотской жизнью», «он умер от смерти».
А есть другое, не только поэтическое объяснение смерти Александра Блока? И не конспирологическое без дежурного сифилиса, который уже записали в универсальные убийцы всех подряд — от Екатерины II до Иосифа Сталина. Есть. О нем и поговорим.
Отсутствие главной бумаги
Но вначале об официальном диагнозе. Его нет, отсюда и столько кривотолков относительно причин смерти. Блок умер в 1921 году, вскрытие не проводилось — вероятно, по просьбе родственников. Но скорее всего потому, что болезнь Блока наблюдали врачи, по поводу нее собирался консилиум и факт смерти 7 августа 1921 года документально зафиксировал врач Александр Пекелис. На этом основании орган ЗАГСа выдал свидетельство о смерти.
Таков официальный порядок, и с Блоком его соблюли. Беда лишь в том, что этих документов нет в открытом доступе — ни врачебного свидетельства, ни гражданского. И информация, что Блок скончался от «цинги, голода и истощения», которую часто выдают за официальную версию, лишена правдивых оснований. Да и какой может быть голод у Блока, если «булки, сахар, варенье, сливочное масло не сходили с его стола», — писала Мария Бекетова, тетка поэта, в книге о последних днях своего великого племянника, с которым она жила вместе.
Впрочем, совсем уж без документов биографы Блока не остались. Есть два вполне авторитетных врачебных заключения, ворох воспоминаний современников и дневники самого Блока с его знаменитой фразой: «Поэт умирает, потому что дышать ему больше нечем», которую многие сочли пророческой.
О душевных терзаниях мы еще поговорим, а пока кратко остановимся на здоровье поэта, чтобы понять причины, приведшие к печальному финалу.
«Откуда у парня испанская грусть?»
А знаем мы о нем немало. Единственный ребенок в семье, избалованный, крепкий, но излишне нервный. Мать Блока, Александра Кублицкая-Пиоттух, вспоминала, что с малых лет «проявлялась его нервность, которая выражалась в том, что он с трудом засыпал, легко возбуждался, вдруг делался раздражителен и капризен». Один ребенок у матери — это нередко сужение всего эмоционального мира до одной точки, в которой находится любимое чадо.
Вот пример: к 20 годам Саша Блок — здоровый юноша, тем не менее, во время визита на воды в Бад-Наугейм мама тащит его к светилу, Владимиру Кернигу, чтобы тот назначил «больному мальчику» лечение. Диагноз доктора недвусмысленен: «Грешно лечить этого молодого человека».
В общем, юный Блок — полностью здоровый и крепкий парень, не испытывающий никаких проблем. Они у него начались лишь в 1909 году, когда умер отец поэта. Николай Чигаев, приват-доцент Военно-медицинской академии, поставил Блоку диагноз: «сильнейшая степень неврастении и, возможно, зачатки ипохондрии».
Весной 1911 года Александр переболел цингой, потом простудой — такое впечатление, что хвори начали быстро наверстывать упущенное. Хотя какое там упущенное — Блоку едва за 30, не тот возраст, чтобы думать о болезнях. Но дневники показывают обратное: «дни невыразимой тоски и страшных сумерек», «бездонная тоска», «сон тревожный» и так далее.
Стоит добавить, что поэт при этом отмечал необычную эффективность физической активности для своего состояния. Достаточно ему было уехать в деревню и поработать физически, как самочувствие заметно улучшалось. Это косвенно говорит об отсутствии серьезных телесных недугов и, напротив, указывает на перенапряжение душевных сил.
Работник революции
Обратимся к Александру Бенуа:
Революция его загубила. Блок не осилил ее. Как большинство интеллигенции, он считал своим долгом питать культ к ней, к революции по существу, и, застигнутый врасплох ее реальной сущностью, он опешил, а затем пришел в какое-то уныние отчаяния.
Такое состояние, описанное весьма витиевато, по сути является классической глубокой депрессией. Революция и в самом деле сыграла роковую роль в смерти Блока, вот только механизм этого разрушения был иным. Причиной послужила не «судорога приятия, от которой душу воротило», как пафосно заявлял Бенуа, а беспощадная, изматывающая эксплуатация поэта новой системой.
Блок искренне принял советскую власть, и та незамедлительно ответила ему бесконечным потоком административных поручений, превращая творческую натуру в заурядного канцелярского клерка. Поэт одновременно состоял в комиссии по изданию классиков русской литературы, занимал ответственный пост в Наркомпросе, выступал лектором в «Школе журнализма», заведовал целым отделом немецкой литературы в издательстве и даже председательствовал в режиссерском управлении Большого драматического театра.
Зачастую Александр Александрович узнавал о своих новых обязанностях уже из официальных бумаг, фактически не имея возможности влиять на процесс. Из-за своей природной совестливости он не мог или не хотел открыто перечить власти, в результате чего постепенно обрастал колоссальным объемом чуждой ему работы.
«Мы потеряли Блока»
Но умер он все же не от депрессии. Убившая поэта болезнь серьезно и постоянно пришла в начале 1920 года, а врачи заговорили о ней вообще весной 1921-го. Блок жаловался на боль в ногах, одышку, «чувствовал» сердце, уставал, поднимаясь лишь на второй этаж.
Ухудшение состояния наступило в апреле. Врач Лечсанупра Кремля (прообраз Кремлевской больницы) Александра Канель осмотрела Блока, после чего тот написал в письме матери:
У меня была кремлёвская докторша, которая сказала, что дело вовсе не в одной подагре… а в том, что у меня, как результат однообразной пищи, сильное малокровие, глубокая неврастения, на ногах цинготные опухоли и расширение вен; велела мало ходить, больше лежать.
И ни слова о больном сердце. Доктор Канель, хороший терапевт, наблюдавшая в ту пору Ленина, Каменева, Калинина, диагностировала у Блока нервное расстройство, прописала покой и стрихнин как общий тоник при ослаблении организма.
Но ни покой, ни разнообразие в пище, ни стрихнин в малых дозах Блоку не помогают. Наконец, поэта осматривает доктор Александр Пекелис, живущий в одном с ним доме. И вот он уже делает вывод: у Блока «настоящая сердечная болезнь, а не неврозы, которые бывают обманчивы». Пекелис назначает лекарства, Блок их принимает, ему становится лучше. Поэт даже пишет в дневнике, что «Александр Григорьевич склеил мне сердце».
Через две недели ремиссии наступает обострение. Именно оно освещено в воспоминаниях современников лучше всего, так как физические страдания Блока стали сопровождаться тяжелыми переменами в его душевном состоянии.
Супруга поэта, Любовь Дмитриевна, вспоминала, что у него внезапно развилась пугающая потребность в разрушении. Однажды Блок заперся в своей комнате, откуда стали доноситься звуки сильных ударов и шум рассыпающихся обломков. Вбежав в комнату в страхе за жизнь мужа, Любовь Дмитриевна застала его за уничтожением стоявшего на шкафу гипсового Аполлона, которого поэт методично разбивал кочергой. Этот акт внезапной ярости странным образом успокоил его. На удивленный и неодобрительный возглас жены Блок ответил, что ему просто «хотелось увидеть, на сколько кусков способна развалиться эта грязная рожа».
В июне 1921 года Блоку стало совсем плохо. У него в квартире на Офицерской собрался консилиум: профессор Военно-Медицинской академии Петр Троицкий, заведующий неврологическим отделением Обуховской больницы Эрнест Гизе и лечащий врач Александр Пекелис. Диагноз: острый эндокардит (воспаление внутренней оболочки сердца) и психастения. Заключение было оформлено документально, оно сохранилось и доступно для ознакомления. Как и сохранилась в рассказах очевидцев фраза, сказанная после осмотра профессором Троицким: «Мы потеряли Блока».
Эти слова подчеркивали бессилие медицины того времени. Можно ли было спасти Блока при том уровне врачебной помощи? Короткий ответ: нет. До открытия антибиотиков прогрессирующий эндокардит приводил к смерти практически всегда. Ни бром, ни купания, ни мышьяк не могли помочь. Сегодня смертность от эндокардита доходит до 50%. И это при том, что найдено лекарство — антибиотики. А при Блоке антибактериальной терапии еще не было, первый антибиотик выпустят только через 18 лет после его смерти…
Агония
Так что все рассуждения на тему того, что поэта погубила советская власть, не выпустив за границу в санаторий — от лукавого. Да, правительство долго затягивало решение об отъезде Блока и Федора Сологуба на лечение в Финляндию, и когда официальное разрешение, наконец, было получено, оно уже не имело смысла. Но даже если бы заграничный паспорт лежал на столе не пятого августа, а на месяц раньше, это ровным счетом ничего бы не изменило. Организм Блока был настолько истощен, а болезнь зашла так далеко, что он попросту не выдержал бы тягот долгого пути.
Последние дни жизни Блока подробно описаны многими его современниками. В частности, поэт Георгий Иванов вспоминал:
Он непрерывно бредил. Бредил об одном и том же: все ли экземпляры «Двенадцати» уничтожены? Не остался ли где-нибудь хоть один? — «Люба, поищи хорошенько, и сожги, все сожги.
Эти болезненные проявления мгновенно породили в Петрограде волну слухов, которые, подобно снежному кому, обрастали самыми нелепыми подробностями. По городу стали распространяться домыслы о том, что Блок окончательно сошел с ума, полностью разочаровался в идеалах революции и в порыве раскаяния отрекся от своего главного произведения. Утверждали даже, будто он предал огню не только собственные стихи, но и «Капитал» Маркса — священное писание нового строя. На самом же деле это была лишь мучительная агония, во время которой поэт уже не мог отдавать себе отчета в собственных словах.
В воскресенье 7 августа 1921 года в одиннадцатом часу утра Александр Блок тихо скончался. Спустя несколько дней после похорон доктор Пекелис составил «Краткую заметку о ходе болезни», в которой еще раз детально подтвердил выводы июньского консилиума. Эти два документа сегодня остаются главным свидетельством трагедии, ставя точку в многочисленных спорах о причинах смерти поэта.
К сожалению, Блока погубило больное сердце, а напряженная работа на советскую власть лишь приблизила кончину. Он, некогда призывавший «слушать музыку революции» и воспевавший мировой пожар, который раздуют «на горе всем буржуям», в итоге сам сгорел в этом пламени. В конце пути, отказываясь от пищи и теряя последние силы, Блок с горечью признал, что Россия сожрала его, «словно глупая чушка своего собственного поросенка».
Впрочем, Блок был далеко не единственным, кого революционная стихия и тяжелые болезни подточили изнутри. «Первая леди» страны Советов принесла свое здоровье в жертву партийной аскезе, за что болезнь отплатила ей полной потерей прежнего облика и многолетней личной трагедией: 👇
