У каждого, кто застал СССР, в памяти остался свой, почти осязаемый «продуктовый» образ той эпохи. Для одних это светлое детство: ломоть свежего хлеба с хрустящей коркой, на него намазано желтое сливочное масло, которое медленно подтаивает, впитываясь в пористый мякиш, а сверху щедрой россыпью лежит сахар, превращающий простое сочетание в почти праздничное лакомство.
Для других — одинокая кровяная колбаса на прилавке почти черного цвета на срезе, с редкими вкраплениями жира, матовая, чуть зернистая, невкусно пахнувшая, аппетит от вида которой пропадал быстрее, чем двигалась очередь.
Но реальность начала 1980-х безжалостно стерла разницу между этими воспоминаниями. Пустые полки магазинов из привычной бытовой неприятности превратились в полноценный национальный кризис, игнорировать который власть уже не могла.
От изобилия к упадку
В начале семидесятых годов ситуация в гастрономах выглядела еще вполне обнадеживающе. В колбасных отделах совершенно буднично лежали батоны «Докторской» по два двадцать и «Любительской» по два девяносто. Ароматные каральки «Краковской» привозили реже, но и она лежала свободно.
В молочных отделах витрины ломились от пачек сливочного масла, среди которых всегда выделялось «Вологодское» в пергаментной обертке. Здесь же стояли ровные ряды кефира, молока и сладкого «Снежка» в стеклянных бутылках с цветными крышечками из фольги. В рыбных «Океанах» без всякого ажиотажа лежала осетрина, но брали ее редко — дорого. Зато исландская сельдь в ярких литографированных банках была привычной частью рыбного ряда, а «Шпроты в масле» с черно-золотой этикеткой хоть и считались дефицитом, все же время от времени всплывали в продаже как маленькая удача.
Разнообразие начало исчезать примерно года с 1972-го. Первыми пропали деликатесы, а потом вслед за ними в «подполье» отправились гречка и сгущенное молоко. Дальше настал черед мяса, и к 1976 году интерьер мясных отделов гастрономов стал состоять из плакатов о разделке туш и сиротливого щербатого пня для рубки мяса в подсобке.
На прилавки начали «выбрасывать» куриц «спортивного телосложения» — с тонкой бледной кожей, местами отдающей синевой. Продавали их целиком, с ногами и головами, и выглядели они настолько обреченно, что взгляд цеплялся за детали: крохотные гребешки, полуприкрытые глазки, будто затянутые пленкой. Во всем этом была странная смесь жалости и неловкой, почти трогательной беззащитности.
К концу десятилетия продовольственный дефицит достиг апогея. Полки гастрономов окончательно превратились в однообразные «барханы» из «Завтрака туриста» и стройные батареи трехлитровых баллонов с березовым соком. В овощных отделах царили такие же гигантские банки с помятыми желто‑зелёными огурцами, где сквозь мутный рассол проступали грубые стебли укропа.
Аграрные метания
Пропажа былого продуктового изобилия не была одномоментной, процесс растянулся почти на десятилетие. И причины внезапного опустения прилавков лежали в самой основе советской экономики, которая уже переживала нечто подобное в 1960-х годах.
Провальные реформы сельского хозяйства, затеянные Хрущевым, привели к поднятию цен на продовольствие и значительным протестным настроениям. Про события в Новочеркасске в 1962 года благодаря кино и публицистике теперь знают все. А ведь были аналогичные выступления в Караганде, Темиртау, Александрове, Муроме, Тбилиси, Грозном, Одессе.
Новое руководство страны с 1964 года поставило улучшение ситуации с продовольствием в число своих главных приоритетов. Власти списали долги колхозам, дали им больше самостоятельности, убрали, наконец, эти чертовы трудодни. Не забыли и про личные подсобные хозяйства: восстановили размеры до более щедрых норм, сняли ограничения на количество живности, немного снизили налоги. Итог — рост производства и товарное изобилие в магазинах.
Однако на рубеже 1970-х произошел разворот — видимо, посчитав, что кризис в аграрной сфере миновал, государство начало расширять контроль над сельским хозяйством. Казалось, что власти всё делают правильно: создают животноводческие и птицеводческие комплексы, увеличивают долю совхозов, оставляют, наконец, эту целину в покое и переключаются на Нечерноземье, основательное подзапущенное во временна целинного бума.
Однако все эти меры дали весьма скромный эффект. «Подкузьмила» природа, ударив сильными и масштабными засухами (1969, 1972, 1975, 1979–1981), а плюс к этому начался массовый отток сельской молодежи в города. Селяне же старшего возраста либо спокойно сидели на пенсии (которую колхозникам начали платить с начала 1970-х), либо занимались своим приусадебным хозяйством в ущерб коллективному труду.
Недостаток рабочей силы не могли спасти никакие «шефские десанты» горожан и солдат на уборку урожая. Проблемы усугубляли плохие дороги, слабая инфраструктура и примитивная система хранения — из‑за этого ежегодно пропадало от 20 до 40% урожая, особенно овощей, фруктов и зерна.
На съездах КПСС продолжали рапортовать о «новых рекордах», но производство стояло на месте. Власть всё чаще прибегала к манипуляциям: с 1979 года перестали публиковать данные по сбору зерновых и ограничили доступ к другим показателям, скрывая реальный масштаб провала. Но главное — начали закупать продовольствие за рубежом. Если в начале 70-х годов СССР импортировал около 7 млн тонн пшеницы в год, то в 1982-м импорт зерна достиг 45 млн тонн. В 1981 году Советский Союз стал крупнейшим импортером мяса — 1 млн тонн в год.
И хоть экономику страны немного и «поддомкратили» мировые цены на нефть, проблему дефицита это не решило. Импорт продовольствия рос год от года, а на полках товаров становилось все меньше. Не стоит еще забывать, что государство продолжало удерживать цены искусственно низкими, хотя себестоимость производства постоянно росла. В итоге у людей на руках имелись деньги, но купить на них было почти нечего — спрос раздувался, а предложение стремилось к нулю. Пропасть между урожаем и прилавком становилась только шире, превращаясь в бездонный разрыв, в котором бесследно исчезали и труд, и результат.
«Продовольственная программа — всенародное дело!»
Понимало ли государство надвигающуюся катастрофу? Еще и как. Ответом на нее стала Продовольственная программа. Само это словосочетание запомнилось многим, хотя сегодня вряд ли найдется неспециалист, который сможет четко и коротко объяснить, в чем заключалась ее суть.
Продовольственная программа почти сразу стала притчей во языцех, едва прозвучав с трибуны Пленума ЦК КПСС 1982 года. Озвучили ее уста дряхлеющего генсека, для которого это была последняя продолжительная речь. Именно тогда пошли гулять анекдоты про «сосиски сраные» вместо «социалистические страны» и прочие оговорки, быстро ставшие частью позднесоветского фольклора.
Интересно, что Программу предложил Михаил Горбачев, ставший в 1978 году секретарем ЦК КПСС по сельскому хозяйству. Идея была вполне правильная — уменьшить зависимость от импортного зерна и мяса. Молодой партийный функционер зрил в корень и считал причиной всех продовольственных бед раздробленность отрасли.
До этого сельское хозяйство работало как лебедь, рак и щука: колхоз вырастил, министерство транспорта вывезло, министерство заготовок (существовало такое до 1985 года) сохранило, а торговля — продала. Все эти ведомства между собой почти не общались, и виноватых в дефиците найти было невозможно.
Суть горбачевской инициативы заключалась в трех пунктах:
- Создание агропромышленных комплексов. Предлагалось объединить всех — от тракториста до продавца в гастрономе — в один комплекс. Чтобы те, кто хранит и перерабатывает еду, были так же заинтересованы в результате, как и те, кто ее сеет.
- Борьба с потерями. Горбачев предлагал не просто «больше сеять», а строить современные элеваторы, холодильники и заводы по переработке прямо в деревнях, чтобы овощи и мясо не портились в дороге.
- Спасение деревни. Если в селе нет дорог, школ и нормального жилья, молодежь оттуда сбежит. Программа предполагала строительство огромного количества жилья и дорог в сельской местности, чтобы вернуть людей на землю.
«На стене висит программа…»
Ну ведь здраво же, правда? Почему тогда ничего не изменилось, и Продовольственная программа осталась только в фольклорной памяти народа, да в книжно-плакатной агитации?
Очень просто. Программа пыталась лечить симптомы, не трогая саму причину. Горбачев думал, что если объединить разные предприятия в одно суперведомство и засыпать всё сверху деньгами, то на полках появятся мясо и колбаса.
Засыпал — во всю аграрную отрасль с 1983 года начали вбухивать астрономические суммы, почти треть бюджета страны. На них строили гигантские животноводческие комплексы, закупали тысячи тракторов и комбайнов. Но они быстро ломались, потому что запчастей не было, а хранить технику было негде — она ржавела под открытым небом.
Дороги в деревнях так и не построили, поэтому новенькие грузовики с зерном просто тонули в грязи, не доезжая до элеваторов. Новые структуры (РАПО — районные агропромышленные комплексы) только добавили чиновничьей неразберихи, став очередным ненужным ведомством и воплотив классическую поговорку: «У семи нянек дите без глаза». Плевать на это «дитя» было и самим колхозникам, которые получали зарплату независимо от того, сколько зерна они сохранили. Главным было передать это зерно на элеватор. А там пусть «спецы» из РАПО отвечают за то, что сгнило, а что сопрело.
Но главную проблему Продовольственная программа не решала. Да и не могла она ее решить, потому как отпускать цены власти боялись до последнего. Простой пример: литр молока из бочки в 1983 году стоил 28 копеек. А колхозу его производство обходилось в 50 копеек. В менее эффективных хозяйствах она доходила до 60 копеек и выше. Про мясо и говорить нечего — разница между себестоимостью и розницей составляла 2,5–3 раза.
Снижать себестоимость? А зачем — колхозник спокоен, ему все равно заплатят за объем. В итоге Продовольственная программа затрещала по швам уже с самого своего рождения, превратившись в очередной красивый лозунг и тему шуток вроде этой:
На стене висит программа —
Срать не меньше килограмма.
Кто насерет целый пуд —
Тому премию дадут!
Улыбка улыбкой, но можно сколько угодно принимать постановления, чертить схемы идеального распределения ресурсов и забыть при этом очевидную истину: сытость страны держится не на лозунгах кабинетных стратегов, а на понимании рыночных механизмов и возможности человека быть реальным хозяином на своей земле.
