Латвия 1917 года была едва ли не краснее самой России. Большевики там представляли огромную силу: за ними шли рабочие, безземельные крестьяне, а главное — знаменитые латышские стрелки. Казалось, если где на западной окраине бывшей империи советская власть и должна была пустить глубокие корни, то именно в Латвии. Но советской она стала только через двадцать с лишним лет, когда прежняя поддержка большевиков выветрилась почти начисто.
Перед вами четвертая часть цикла «Сталинский передел». В предыдущей речь шла об Эстонии, на которой Сталин впервые опробовал схему с договором, военными базами и ультиматумом. В Латвии произошло почти то же самое. Вот только прошлое у нее было совсем другим.
Рождение красной Латвии
В состав Российской империи будущая Латвия входила по частям. Рига досталась России после Северной войны в 1721 году, Латгалия — при первом разделе Речи Посполитой в 1772-м, Курляндия — в 1795-м. В какую-то единую «Латвийскую губернию» эти земли никто не собирал, да и о собственной государственности тогда речи не шло.
Первые ее ростки появились лишь в середине XIX века, когда местная интеллигенция взялась за язык и национальную культуру. Но даже тогда мечты о полной независимости оставались уделом немногих. Куда сильнее латышей занимали совсем другие вопросы — земля, зарплата и отношения с властью.
Почва для социалистов здесь была идеальной. Рига превратилась в крупнейший промышленный центр западной части империи, забитый заводами и рабочими. В деревне копилось недовольство среди безземельных крестьян, тогда как огромные поместья принадлежали в основном балтийским немцам. Еще революция 1905 года показала, насколько все здесь раскалено: бастовали рабочие, горели помещичьи усадьбы, а царские каратели отвечали расстрелами и виселицами.
Первая мировая только щедро подбросила дров в этот костер. В 1915 году германская армия ворвалась в Курляндию и подошла к Риге. Тогда царское командование, прежде не горевшее желанием создавать национальные части, разрешило сформировать латышские стрелковые батальоны. Желающих оказалось столько, что вскоре батальоны выросли в полки. Люди шли туда защищать собственные города и деревни: фронт проходил буквально по их земле. Стрелки быстро заработали славу отличных солдат и столь же быстро накопили злость на тех, кто ими командовал. Особенно тяжело ударили рождественские бои зимой 1916–1917 годов. Латышские полки прорвали немецкие позиции ценой огромных потерь, но развить успех русское командование не смогло. Для многих солдат это выглядело настоящим предательством: людей положили тысячами, а ради чего — никто толком объяснить не мог.
Когда грянул февраль 1917 года, армия уже трещала по швам, солдаты устали от войны, а старой власти мало кто верил. И тут большевики предложили ровно то, чего ждали в окопах, деревнях и рабочих кварталах: солдатам — мир, крестьянам — землю, рабочим — власть советов. Для стрелков первый пункт звучал особенно заманчиво. После двух лет войны и тяжелых потерь им обещали наконец прекратить бессмысленную бойню.
Так что в красный цвет Латвия окрасилась вовсе не по подсказке из Петрограда. Здесь была своя старая социалистическая традиция, свои обиды на помещиков и царскую власть, свои рабочие настроения и, наконец, своя прекрасно вооруженная армейская сила. Большевикам оставалось только всё это подхватить.
Республика на пароходе
Но получилось неожиданно. После поражения Германии в 1918 году тут же появилась независимая Латвийская республика, которая под ударами наступавшей с востока Красной армии согнулась, словно осинка на ветру. Куда ее правительству было тягаться со всеми этими штыками? Оно потеряло Ригу, бежало в Лиепаю, а после устроенного там немцами переворота и вовсе перебралось на пароход «Саратов», стоявший в гавани под защитой союзников.
Латвия стала красной, можно торжествовать. Но присоединять ее к Советской России Ленин не собирался. Ему куда больше нравилась независимая коммунистическая республика — живое доказательство того, что революционный пожар уже перекинулся через старые российские границы и ползет дальше на Запад. Поэтому латышских большевиков буквально заставили строить отдельное государство. Советское, но независимое.
Заодно они получили возможность показать, что умеют не только агитировать против старой власти, но и управлять собственной Латвией. И этот экзамен большевики провалили. Камнем преткновения, как обычно, стала земля: помещичьи владения национализировали, но крестьянам не раздали, а стали превращать в государственные хозяйства — та же кабала, только под другим флагом. К этому добавились реквизиции и борьба с «контрреволюцией». В результате к 1919 году прежняя поддержка большевиков растаяла почти начисто.
В конце концов советская Латвия рухнула. Не без помощи Польши Красную армию вытеснили за границу, «правительство с теплохода» вернулось в Ригу, а в 1920 году Советская Россия подписала с Латвийской республикой мирный договор и «на вечные времена» отказалась от всех суверенных прав на ее территорию.
«Я останусь на своем месте»
Первые 14 лет республика развивалась как вполне настоящая демократия с множеством партий, коалиций, а главное — частной собственностью на землю. Но в 1934 году премьер-министр Карлис Улманис совершил государственный переворот, распустил Сейм, запретил партии и ввел цензуру. Почти как Пятс в соседней Эстонии — и здесь истории двух стран почти повторяют друг друга.
Может быть, поэтому и Москва действовала с ними похожими методами. У Латвии имелись договоры о ненападении и с СССР, и с Германией, а сама она старалась держаться строгого нейтралитета, не примыкая ни к одному лагерю. Но нейтралитет работает лишь до тех пор, пока крупные державы согласны его уважать.
Через два дня после того, как Эстония согласилась на советские базы, Молотов потребовал прислать в Москву латвийского представителя с полномочиями заключить такой же договор. Поехал министр иностранных дел Мунтерс. Эстонский пример уже лежал перед ним на столе: соседняя республика попыталась торговаться и в конце концов уступила. Теперь Сталин предлагал Риге примерно тот же выбор.
Торг все же состоялся: советский контингент удалось сократить с 50 до 25 тысяч человек, а от базы в Риге Москва отказалась. Но впустить Красную армию все равно пришлось. Улманис решил не проверять, готов ли Сталин начать войну и подписал предложенный договор. Формально Латвия оставалась независимой: свое правительство, своя армия, прежний строй. Только теперь внутри страны стояли еще 25 тысяч советских военных.
В таком положении страна просуществовала восемь месяцев. А в июне 1940 года латвийская история снова пошла почти параллельным курсом с эстонской. Москву вдруг перестал устраивать заключенный ею же договор: Латвию обвинили в антисоветском сговоре с соседями и потребовали сменить правительство, впустив новые части Красной армии. По сути, выбор оставался тем же, что и осенью, только теперь положение было еще хуже — советские войска уже стояли внутри страны, а новые ждали у границы. Воевать в одиночку означало почти наверняка потерять страну. Улманис снова выбрал уступку и 16 июня принял ультиматум.
На следующий день советские колонны вошли в Ригу. Встречали их по-разному. Кое-где действительно ликовали: за шесть лет авторитарный режим Улманиса успел многим надоесть. Но никакого всеобщего восторга, который потом рисовала советская пропаганда, конечно, не было. Одни ждали перемен, другие прекрасно понимали, чем может закончиться появление в стране чужой армии.
Сам Улманис вечером обратился к латышам по радио с фразой, которая потом стала эпитафией его режиму: «Я останусь на своем месте, а вы оставайтесь на своих». Он действительно остался, но ненадолго. Уже через несколько дней прибывший из Москвы Вышинский фактически продиктовал состав нового правительства, а Улманис поставил под ним свою подпись.
Еще месяц его имя и подписи использовали, чтобы сохранять видимость законности происходящего. А тем временем готовился последний акт «марлезонского балета». Теперь нужно было сделать так, чтобы Латвия не выглядела захваченной, а сама попросилась в Советский Союз. Для этого требовалось провести выборы — причем так, чтобы их результат не оставлял никаких неприятных сюрпризов.
Строго по сценарию
В Эстонии независимые кандидаты хотя бы успели высунуться, и их потом пришлось спешно снимать с выборов. В Латвии обошлись без этой суеты: оппозиция попыталась выставить свой список, но до бюллетеней его просто не допустили. В итоге выбирать было, по существу, не из кого.
После голосования Улманис стал окончательно не нужен. Человек, недавно обещавший «остаться на своем месте», еще несколько дней формально был президентом, пока новый Сейм не собрался на свое первое заседание. Точку в этом представлении он поставил с точностью по сценарию: провозгласил Латвийскую ССР и попросил принять ее в состав Советского Союза. После этого Улманиса сняли с должности и вывезли в СССР. Так закончилась карьера человека, который когда-то стоял у истоков независимой Латвии, а двадцать лет спустя собственными подписями помогал сохранять видимость законности ее демонтажа.
Что касается просьбы, то ее в Москве с радостью удовлетворили. Так на карте появилась еще одна союзная республика — Латвийская ССР.
А вот финны, в отличие от прибалтийских соседей, решили встретить сталинские притязания с оружием в руках. И здесь привычный сценарий сломался: единственный раз за весь предвоенный передел западных границ Советскому Союзу пришлось заплатить за новые территории десятками тысяч жизней. Почему Финляндия выбрала войну и сумела сохранить независимость — об этом в следующей части «Сталинского передела».
