При слове «пытка» в голове сразу всплывают военные фильмы: сырой подвал, голая лампочка, фашист с засученными рукавами, короткие вопросы и удары, удары, удары. Где партизаны? Кто взорвал мост? Куда ушел отряд? Зоя Космодемьянская, молодогвардейцы, разведчик с разбитым лицом, привязанный к стулу под слепящим светом лампы, — враг их мучает, чтобы узнать то, чего еще не знает.
Эта связь — пытать, чтобы узнать, — укоренилась в нашем сознании настолько прочно, что сохранилась даже в самых обычных словах. Мы допытываемся, когда хотим докопаться до сути, выпытываем секрет, пытаемся получить ответ.
Но еще три века назад эта логика была вывернута наизнанку. В царской России человека могли повести на дыбу после того, как он уже дал подробные показания. В 1718 году Александр Кикин, приближенный царевича Алексея, сына Петра I, признался, что помогал наследнику престола бежать из России. Его показания записали, но потом раздели, завели руки за спину, подняли на дыбу и стали бить кнутом. Кикина наказывали за содеянное? Нет, приговор еще не был вынесен. Из него выбивали признание? Но оно уже лежало перед судьями, записанное с его собственных слов. Тогда чего же от него добивались?
С третьего раза
Никакого нового признания от Кикина уже не ждали: следователям требовалось, чтобы под ударами он повторил то, что говорил прежде. Для нас это кажется бессмыслицей — если человек признался, что еще подтверждать? Но в царской России слова, произнесенные без пытки, считались менее надежными, чем те же слова, вытерпленные на дыбе. И пытка здесь не столько открывала неизвестное, сколько превращала уже полученное признание в «подлинную правду».
После 25 ударов кнутом царские дознаватели еще раз прошлись по всем пунктам обвинения. В протоколе рядом с ответами Кикина раз за разом появлялось короткое: «То ж». Но на этом проверка не закончилась. Через некоторое время его пытали во второй, а затем и в третий раз, вновь заставляя подтверждать прежний рассказ. Все три раза Кикин повторил свои показания и не отказался от признаний.
Гораздо хуже приходилось тому, кто на дыбе менял хотя бы часть рассказа. Казалось бы, что такого: человек мог вспомнить забытую подробность, поправить ошибку или признаться, что прежде солгал. Но для следователей любое расхождение становилось новым подозрением. Когда он говорил правду — прежде или теперь? Не выгораживает ли сообщника? Не оговорил ли невиновного? Такие расхождения называли «переменными речами», и новую версию тоже требовалось подтвердить пыткой. Если рассказ снова менялся, все начиналось сначала. Чем сильнее боль путала мысли и память, тем больше появлялось противоречий, а каждое противоречие давало повод продолжать пытку.
Доносчику — первый кнут
Но пока речь шла только о самом обвиняемом. Он по крайней мере понимал, почему оказался в застенке: его подозревали в преступлении и требовали подтвердить сказанное. Гораздо удивительнее складывалась судьба человека, который сам приходил к властям с жалобой или доносом.
Представьте, что сегодня житель города пишет в мэрию: на нашей улице только что положили тротуарную плитку, но рабочие схалтурили, и после первого дождя она провалилась. На следующий день вместо ответа за автором жалобы приезжают, отвозят его в мэрию, раздевают, связывают руки и начинают бить. За что? А правда ли плитка провалилась? Не оклеветал ли он подрядчика из личной неприязни? Не заплатил ли ему кто-нибудь за эту жалобу? Готов ли он подтвердить каждое написанное слово под кнутом?
Такая картина кажется безумием, но в старом русском суде донос нередко проверяли именно так. Если обвиняемый все отрицал, доносчику предстояло доказать, что он не солгал и не оговорил человека из мести или ради выгоды. Только доказательством служили не найденные улики и не показания свидетелей. Доносчик должен был вытерпеть дыбу и кнут, не отступившись от своих слов. Получалось, что человек, который пришел наябедничать другого, первым оказывался под кнутом сам.
Так случилось в 1703 году с Авдотьей Невляиновой. Она донесла властям, что ее соседка Арина Мячкова произносила хулительные речи о государе Петре Алексеевиче. Сначала обеих допросили по-хорошему. Арина все отрицала, Авдотья стояла на своем. Разбираться, кто из них говорит правду, следователи больше не стали и потащили обеих женщин сразу в пыточную.
Первой пытки оказалось недостаточно: и Авдотья, и Арина продолжали твердить свое. Последовала вторая дыба, новая порция ударов кнутом — и снова ни одна не уступила. После третьей пытки обвиняемая умерла. Доносчицу отпустили, но вовсе не потому, что признали ее правой. В следственных бумагах записали: «Ей в непристойных словах перепытываться не с кем».
«Подыман и пытан»
Я уже столько раз повторил слова «дыба» и «кнут», что может показаться, будто ими весь арсенал русского застенка и исчерпывался. Отнюдь, хотя по части пыточной изобретательности наши предки явно уступали европейцам. Именно в Европе XV–XVII веков пытка превратилась в целую отрасль прикладной механики. Испанские сапоги, винтовые тиски, железные зажимы и растягивающие станки были устроены так, чтобы причинять человеку боль все сильнее и точнее.
На их фоне русский набор выглядел незамысловатым. Третьим обычным средством после дыбы и кнута был огонь. Подследственного могли держать над жаровней, жечь раскаленным железом или водить по израненной спине зажженными вениками. В следственных бумагах огонь даже отмечали отдельно: человека сперва «пытали», а затем «жгли огнем». Это была следующая, более страшная ступень истязания.
Сама дыба была устроена почти примитивно: перекладина или блок с перекинутой через него веревкой. Никаких шестеренок, винтов и железных зубьев — всю работу выполнял вес человеческого тела. Подследственному заводили руки за спину, туго связывали запястья и начинали тянуть свободный конец веревки. Руки поднимались все выше, человек вставал на цыпочки, а затем его ноги отрывались от пола. Тело повисало на вывернутых назад руках, плечевые суставы растягивались и нередко выходили из своих мест. Такое подвешивание без ударов называлось виской.
Следующей ступенью была встряска. К ногам подвешенного привязывали груз, после чего веревку резко дергали, заставляя все тело содрогаться на выворачиваемых суставах. Затем в дело вступал кнут. Ноги пытаемого привязывали к установленному впереди столбу и натягивали веревки так, что тело зависало почти параллельно полу. Один палач следил, чтобы спина оставалась натянутой, другой наносил удары от лопаток до поясницы. Рядом стоял следователь, после каждого удара повторявший вопросы, а писарь заносил ответы в протокол. Все происходившее в застенке затем умещалось в нескольких бесстрастных словах: «Подыман и пытан».
Вне закона
Но почему судьи вообще доверяли словам человека, которого подвесили за вывернутые руки и били кнутом? Ведь очевидно, что боль заставляет признаться в чем угодно, хоть в краже царской короны. При этом физически крепкий преступник мог выдержать дыбу и продолжать все отрицать, а слабый или больной признавался даже в дружбе с чертом лысым. Получалось, что кнут проверял не правдивость показаний, а крепость человеческого тела.
К середине XVIII века это начали понимать и на самом верху. При Елизавете Петровне пытку еще не отменили, но область ее применения стали понемногу сужать. Подготовленный в 1754 году проект нового уложения объявлял пытку чрезвычайным средством следствия. Правда, проект так и остался проектом, а в застенках продолжали работать по старинке.
Екатерина II выразила главный порок пытки почти теми же словами: это «надежное средство осудить невинного, имеющего слабое сложение, и оправдать беззаконного, на силу и крепость свои уповающего». Сначала императрица распорядилась прибегать к истязаниям лишь тогда, когда исчерпаны остальные способы следствия, а в 1774 году тайно приказала вовсе не применять телесных мучений для установления истины. Но запрещение оставалось секретным, и в провинциях людей продолжали пытать. Только в 1801 году Александр I обнародовал окончательный запрет, потребовав, чтобы само название пытки было «изглажено навсегда из памяти народной».
Наивно думать, что после таких слов кнут навсегда отправился пылиться в кладовку палача. Нет, он еще долго свистел над спинами осужденных, теперь уже как орудие наказания: 👇
