Почему в России так не любят Солженицына

В списках народной нелюбви тесно соседствуют Горбачев, Ельцин и Николай II — историческая троица, которую принято винить в том, что «страну потеряли». Но каким боком в эту компанию затесался Александр Солженицын — человек, который просто писал книги? Почему при его имени многих сограждан начинает корёжить, как грешника на сковородке?

Безусловно, его литературный вес — тема для отдельного разговора, к которому мы еще вернемся. Но не надо быть дипломированным филологом, чтобы утверждать, что Солженицын — один из самых переоцененных писателей XX века, который после талантливого и сочного рассказа «Один день Ивана Денисовича» писал всё хуже и хуже, а в конце жизни и вовсе скатился в «невероятную бредятину» (как описал его последние труды Иосиф Бродский).

Причина стойкой народной нелюбви к Солженицыну пролегает глубже его литературных горизонтов. И заключается она не в том, как Александр Исаевич писал, а в том, как говорил, какую позицию занимал и какую роль себе отводил. Об этом и поговорим.

Пророк без сомнений

Прежде всего, Солженицын — не просто писатель. Он всегда выступал как пророк и судья. Его тексты (особенно поздние) написаны не творцом, а человеком, который монополизировал истину и теперь вправе ее провозглашать. Для читателя, привыкшего думать самостоятельно, такая позиция невыносима: автор не приглашает к диалогу, он зачитывает приговор.

Под раздачу Солженицына попадает всё: советская система, русская история, Запад, демократия, современность. При этом он так увлекается этим бескомпромиссным обличением, что вместо живого разговора получается душное нравоучение, которое начинает бесить куда сильнее, чем любая идеологическая позиция.

Второй слой — сам способ мышления. Солженицын смотрит на мир как моралист. Для него история — это не сплетение причин и следствий, а библейская драма о грехе, падении и расплате.

Такой подход понятен в рамках религиозной традиции, но современного человека он отталкивает своей прямолинейностью. Нам привычнее видеть в истории сложность и неоднозначность, а у Солженицына всё слишком стройно, слишком уверенно и подогнано под одну истину. В его текстах напрочь отсутствует сомнение, а именно за готовность сомневаться образованный читатель сегодня ценит автора больше всего.

Третий момент — его отношение к интеллигенции. Солженицын неустанно осыпает ее упреками: то за мягкотелость и предательство корней, то за слепое преклонение перед Западом и оторванность от почвы. Парадокс в том, что именно эти люди и составляют его основной читательский круг.

Автор общается со своей аудиторией подчеркнуто свысока, не как с равными собеседниками, а как с заблудшими овцами, нуждающимися в строгом пастухе. Такая манера неизбежно порождает чувство глубокой личной обиды. Читатель быстро понимает, что его здесь не уважают, а лишь используют как объект для очередного сеанса сурового публичного воспитания. Именно поэтому после первой половины 70-х Солженицына критиковали уже не только сторонники коммунизма, но и диссиденты. В том числе и Андрей Сахаров — не менее влиятельный, чем Солженицын, лидер инакомыслия.

Не отставали и писатели-диссиденты. Что бывает когда человек начинает путать себя с истиной в последней инстанции, ярко показал Владимир Войнович в романе «Москва 2042». В нем Солженицын выведен под именем зазнавшегося писателя Сим Симыча Карнавалова. В произведении есть такой эпизод: на вопрос о лучшем писателе современности Карнавалов отвечает с обезоруживающей прямотой: «Если скажу, что я, то это будет нескромно, а если скажу, что не я, то это будет неправда».

И эта вымышленная цитата удивительно точно зафиксировала реальное ощущение многих современников от общения с Солженицыным. Его нежелание быть «просто литератором» и вера в собственную исключительность превратили живого человека в бронзовый монумент.

Но это еще не все. Имеется и четвертый пласт — политический. Когда в 1994 году Солженицын ступил на родную землю, страна ждала от него благословения новой жизни, гимна свободе и долгожданной демократии. Казалось, вот он — живой символ победы над тоталитаризмом, который сейчас подтвердит: мы всё делаем правильно. Но вместо этого общество получило суровую лекцию о том, что оно свернуло не туда. Никакого восторга по поводу либеральных ценностей или открытых границ люди не услышали — только резкую критику Запада и отчетливую тоску по «сильной руке».

Звучало это по меньшей мере дико: железный занавес только-только рухнул, Россия с восторгом и распахнутыми глазами вглядывалась в «ту сторону», а тут бородатый пророк вдруг принялся загонять её в посконно-исконную дремучесть, едва ли не призывая вернуть царя-батюшку на роль отца Отечества.

Разумеется, такой разрыв шаблона не прошел бесследно. Главный моральный авторитет эпохи, который должен был стать духовным клеем для расколотой страны, в одночасье превратился в раздражающего оппонента для тех самых людей, что когда-то рисковали собой, зачитываясь его запрещенными книгами.

«Глаголом жги сердца людей»

И вот тут мы подходим к литературной составляющей творчества Солженицына. Его проза тяжелая, густая, перегруженная. Такую литературу не читают для удовольствия, ее употребляют как горькое лекарство под лозунгом «надо». А любое принуждение, даже внутреннее, неизбежно рождает протест.

Особенно остро это чувствуется на фоне Варлама Шаламова. Тот писал о тех же лагерных кругах ада, но делал это совершенно иначе — холодно, сдержанно, без пророческого пафоса и жонглирования числами. У Шаламова — голый факт и запредельная дистанция, у Солженицына — бесконечное морализаторство и гулкая проповедь. И это вечное стремление Александра Исаевича не просто рассказать историю, а вынести окончательный вердикт всему человечеству в конечном счете утомляет сильнее, чем самый тяжелый сюжет.

Ну и эмоции. В психологии такой прием называют «суггестией». Это когда на сознание воздействуют так, что человек перестает воспринимать информацию критически. Воздействие идет, в том числе и через эмоции, мастером нагнетать которые и является Солженицын.

За этой эмоциональной подачей совершенно не замечается, что Александр Исаевич лишь малую долю «Архипелага ГУЛАГ» пишет о том, что видел своими глазами. В остальном он включает тот же прием, что и Толстой в «Войне и мире», — «автор в режиме Бога». Он заглядывает в закрытые кабинеты Лубянки, читает мысли Сталина и с абсолютной уверенностью описывает диалоги, при которых не присутствовал.

Такая позиция всезнающего демиурга превращает историческое исследование в мощный инструмент внушения. Читатель, оглушенный авторским напором и яростной суггестией, просто не успевает включить критическое мышление. Солженицын не предлагает факты на суд — он диктует их интерпретацию, густо замешанную на личном гневе.

Причем именно такая интерпретация вызывает обоснованные сомнения. Солженицын берется описывать репрессии с 1917 по 1953 год, охватывая самые разные регионы и эпохи с интонацией прямого очевидца. Создается фантастическое ощущение, будто автор сидел во всех тюрьмах СССР одновременно на протяжении тридцати с лишним лет.

Надо отдать ему должное: этот уязвимый момент он осознавал. В предисловии писатель указывает, что за его текстом стоят свидетельства сотен людей, скрытых под инициалами вроде «Иван И.» или «Петр П.». Однако здесь возникает резонный вопрос: как вышло, что сотни бывших заключенных массово выбрали для исповеди именно Солженицына?

Любой, кто общался с реально сидевшими людьми, знает: они редко бывают словоохотливы. Подробности лагерного быта и тюремные травмы — это не те темы, которыми охотно делятся с едва знакомым человеком, пусть даже и коллегой по несчастью. Эта странная «коллективная открытость» в пользу одного автора заставляет задуматься: имеем ли мы дело с документальным архивом или перед нами всё та же художественная реконструкция, где голоса реальных людей были сильно переработаны и подогнаны под авторский замысел?

***

Но не стоит занудствовать, выискивая в прозе Солженицына огрехи и неточности. Читатель готов простить и «режим Бога», и тяжелый слог. Однако он ни за что не простит менторский тон и показную уверенность в своей правоте. Когда вместо живого свидетеля перед страной предстает бронзовый пророк, требующий не понимания, а веры, диалог заканчивается.

В итоге Солженицын так и не становится «своим» — ни для тех, кто строил новую Россию, ни для тех, кто тосковал по старой. Оказалось, что быть совестью нации и ее учителем — это разные профессии, и совместить их Александру Исаевичу так и не удалось.

Если Солженицына не любят за роль «учителя нации», то другого нашего современника недолюбливают за роль «вечного странника», чьи рекорды давно перестали восприниматься как спортивные достижения, превратившись в бесконечный сериал о поиске себя за государственный или спонсорский счет: 👇