Из какого угла у нас выскочила эта внезапная страсть к «правильным словам»? И я сейчас не про «оптимизацию» и «отрицательный рост» вместо сокращения и упадка, а про политкорректность. Вдруг выясняется, что слово «негр» теперь чуть ли не под запретом. Мы что, внезапно проснулись в штате Алабама? Или у нас за плечами триста лет плантаций и Гражданская война Севера с Югом? Да нет же. Просто мода пришла такая — заграничная, политкорректная. И мы, как послушные отличники, начали вымарывать из языка слова, которые в России отродясь никакого обидного подтекста не несли.
На этой же волне у нас в головах выстроен железобетонный монолит под названием «апартеид». Спросите любого, что он об этом знает? В ответ посыплется стандартный набор картинок из советского телевизора: Анджела Дэвис с ее афро-прической, несчастные дети за колючей проволокой, белые полицейские с оружием против чернокожих демонстрантов. Зло в чистом виде, угнетатели против угнетенных, тьма против света.
Но давайте честно: а что мы на самом деле знаем о той системе? Люди старшего возраста судят о ней по запомнившимся сюжетам из «Международной панорамы» с Александром Бовиным. Молодые — по статье в Википедии.
Раздельный караван
За материалами, формирующими современное представление об апартеиде, теряется суть, которую многие упускают из вида. А она в том, что государство — это не просто сумма граждан со «средней температурой по больнице», а сложный социальный механизм, где работает старый закон степей: «скорость движения каравана всегда определяется по самому медленному верблюду».
Как бы ни стремились вперед передовые, сильные и обученные, они не могут оторваться от общей связки. Если в одном государстве вы пытаетесь объединить атомную энергетику и племенной уклад, космические технологии и рисование углем на стенах, караван неизбежно замедляется до шага самого отстающего участника. Ресурсы «быстрых» бесконечно сгорают в попытках подтянуть «медленных» хотя бы до приемлемого уровня, но в итоге деградируют все вместе.
Апартеид — если отбросить эмоции и штампы — был не актом беспричинной ненависти, а предельно жесткой, хирургической попыткой решить именно эту задачу. Попыткой не дать «медленному верблюду» истории утянуть в пропасть весь цивилизационный оазис, созданный на юге Африки.
Само слово «апартеид» переводится как «раздельность», а в мировой истории оно закрепилось как официальный курс ЮАР с 1948 по 1994 год. Эта страна, пока ее белое меньшинство крепко держало штурвал, умудрилась вырваться в такие заоблачные технологические выси, о которых любой их сосед по материку не мог даже мечтать.
В чем был секрет этого рывка? Вместо того чтобы играть в «равенство и братство», которое в тех условиях неминуемо обернулось бы хаосом, белые, а точнее африканеры, решили развести передовой и отстающий миры в своей стране по разным углам. Между ними был построен своего рода социальный забор, где по одну сторону оставалась западная цивилизация с ее банками и заводами, а по другую — традиционный африканский быт с его вождями и общинным укладом. Контакт между ними сводился к голой прагматике: чернокожий работник приходил на шахту или стройку, выполнял свою задачу, получал честный расчет и возвращался в свою реальность. Никакого смешивания культур, никаких попыток навязать чуждые ценности тем, кто к ним не готов.
Бело-черный контраст
На практике это выглядело следующим образом. Согласно принятому закону о групповых областях, ЮАР (а тогда еще ЮАС — Южно-Африканский Союз) была разделена на несколько областей, каждую из которых отдали определенной группе или народности. Таким территориям предоставлялась максимальная автономность вплоть до своего правительства. По имени крупного народа банту области получили название «бантустаны» — как раз те самые «гетто», что любили показывать по телевизору по всему миру.
Вот только это слово у нас имеет вполне отчетливый нацистский душок, и гетто нередко созвучно с концлагерем. Ничего подобного в ЮАР не было. Да, бантустаны занимали около 15% территории страны, а проживало в них около 70% всего населения ЮАР. Да, качество жизни в бантустанах было существенно ниже, чем на остальной условно «белой» территории. Но никакой колючей проволоки — выезжать из бантустанов мог каждый при наличии пропуска (домпаса). А он имелся у всех, кто хотел его оформить.
Резервация, гетто? А ничего, что власть на этих территориях не назначалась откуда-то из белого Кейптауна, а выбиралась самими жителями? Дальше как у настоящего государства — свое правительство, социалка (школы, больницы, детские сады), полиция, свои пограничники, которые стояли на выездах и проверяли пропуска.
Странное устройство: наплодить внутри страны «государств в государстве», а потом дотировать их бюджеты. Но ничего необычного, если представить, что бантустаны были в некотором роде «яслями», помогавшими народам уровня каменного века постигать основы государственности современного образца — через самоуправление, свои правительства, необходимость самим поддерживать порядок на своей территории, воспитание гражданской ответственности для начала по отношению к «малой родине».
Конечно, без бытовых унижений не обходилось, и именно этот «малый апартеид» стал любимой картинкой для мировых СМИ. Раздельные скамейки в парках, разные входы в почтовые отделения, запрет на смешанные браки и та самая жесткая привязка к своему бантустану — по сути, доведенный до абсолюта институт прописки. На этих кадрах с табличками «только для белых» и строилась вся западная критика, выставлявшая систему как заповедник чистой ненависти и пестование «второсортности».
Однако за кадром «Международной панорамы» всегда оставалось то, что не вписывалось в образ кровавого режима. Пока критики кричали о бесправии, внутри системы апартеида для чернокожего населения выстраивалась параллельная, но вполне рабочая социальная лестница. Существовали свои университеты, где можно было получить полноценное высшее образование, свои больницы и свои культурные центры. Да, белых там не было, но разве это автоматически делало знания или дипломы хуже? Напротив, такая жесткая ставка на «раздельную скорость» принесла свои плотные, осязаемые плоды.
Африканский левиафан
Довольно скоро ЮАР превратилась в технологического гиганта, не имевшего аналогов на континенте. Это была единственная страна в Африке, которая не просто закупала чужое, а производила свое: от мощных двигателей и турбин до сложных сельскохозяйственных машин. С конвейеров сходили собственные автомобили и автобусы, со стапелей спускались морские и речные суда, а в небо поднимались самолеты местной сборки.
Промышленный хребет республики составляло сложнейшее оборудование для горнодобывающей отрасли, технологические установки для нефтепереработки и химии, прокатные станы и агрегаты для электростанций.
И на закуску самое интересное — ЮАР умудрилась войти в элитный клуб ядерных держав. Это не шутки и не преувеличение. До сих пор на самом краю африканского континента гудит единственная в этих широтах промышленная атомная станция. Кстати, борцы за свободу негров в 1982 году пытались ее взорвать — это к вопросу об особенностях менталитета и отстающем верблюде.
Кроме того, в арсенале республики в середине 1980-х дожидались своего часа шесть полноценных ядерных зарядов вместе с готовыми средствами доставки. Это был высший пилотаж технической мысли, до которого ни одна другая страна на континенте не дотянулась и по сей день.
Позже, конечно, под бешеным международным прессом и санкциями Преторию дожали — от «атомной дубинки» пришлось официально отказаться, а заряды демонтировать. Но исторический факт от этого никуда не девается: режим апартеида умудрился выстроить такую научную и промышленную базу, которая позволила с нуля создать сложнейшее оружие в истории человечества. Это и был тот самый осязаемый результат работы системы, которая отказалась подстраивать шаг всего каравана под самого медленного верблюда.
В тоске по прошлому
Давление на ЮАР объяснялось не только стремлением ограничить доступ к технологиям. Западные страны, впечатленные образами «бытового апартеида», а возможно и движимые запоздалым чувством вины за эпоху рабства, стали воспринимать южноафриканский режим уже не как систему ущемления прав коренного населения, а как пугающее подобие фашизма. Началось удушение санкциями — сначала военными и экономическими, а потом культурными, образовательными и спортивными.
Но добила ЮАР Америка. В 1986 году конгресс США принял Всеобщий закон против апартеида, который фактически ввел полный запрет на любые финансовые и экономические связи с ЮАР. Это стало сигналом для бизнеса: в течение пары лет из ЮАР бежали все ведущие американские корпорации, выдергивая капиталы и технологии. Лишенная внешней подпитки и запертая в четырех стенах, система, державшаяся на дисциплине и разделении скоростей, начала стремительно терять запас прочности, что в итоге привело к неизбежному — демонтажу режима и передаче власти чернокожему большинству в 1994 году.
Что же в итоге получила страна, когда «стены» пали, а самого медленного верблюда не просто уравняли в правах с остальными, но и фактически поставили во главе каравана? Эпоха Нельсона Манделы, которую мир приветствовал со слезами радости на глазах, обернулась для ЮАР началом долгого и болезненного спуска в сумерки.
Вместо обещанного всеобщего процветания страна получила системную деградацию: веерные отключения электричества в государстве, которое когда-то экспортировало энергию, превращение небоскребов Йоханнесбурга в вертикальные трущобы, где лифты не ходят, а мусор выбрасывают прямо из окон. ЮАР наглядно продемонстрировала всему миру, что бывает, когда ключи от управления государством передаются в руки тех, кто ментально и культурно к этому не готов.
Законы физики и экономики плевать хотели на политкорректность и историческое покаяние. Если вы вынимаете из фундамента несущие камни, здание не становится «свободнее» — оно просто начинает складываться внутрь себя. Вот поэтому сегодняшняя Южная Африка — это уже не сияющий оазис прогресса, а обычная страна третьего мира, которая живет на обломках живописных руин, упиваясь памятью о своем былом величии.
Нечто похожее произошло и на севере континента. Там не было апартеида, но революция обрекла на смерть лидера страны, и всё тут же посыпалось, как карточный домик, выстроенный на песке: 👇
