Финал мрачного российского триллера вроде «Фишера». В центре повествования — неуловимый маньяк, которого ищут все: милиция, следователи, случайные свидетели. Фото развешаны, ориентировки разосланы, имя у всех на слуху. И вот злодей, вместо того чтобы залечь на дно, делает ровно противоположное: слегка меняет внешность, берет липовые документы и спокойно куда-то идет, как будто его вообще это не касается.
Его тормозят полицейские. Просто проверить документы. У них ноль подозрений: очередной серый тип из потока. Еще немного и маньяка, скорее всего, отпустят. Но тут этот человек по собственной инициативе вдруг называет свое настоящее имя.
Не потому, что его раскололи. Не потому, что прижали. Сам.
Ладно, допустим, устал бегать, решил поставить точку. Бывает. Но дальше начинается абсурд: на первом же допросе злодей достает заранее припрятанный яд и тут же его глотает. И возникает неприятный вопрос: а что это вообще было? Зачем тогда весь этот спектакль с документами, дорогой, проверкой? Почему не сделать то же самое раньше, без лишних свидетелей и протоколов? Где здесь логика, если она вообще предполагалась?
Примерно так, если отбросить детали и сгладить углы, выглядит история самоубийства Генриха Гиммлера — рейхсфюрера СС, одного из главных архитекторов системы лагерей смерти и человека, чье имя прочно вписано в список самых одиозных фигур Третьего рейха.
Токсичный «актив»
Нет нужды описывать, какое место в структуре нацистской Германии занимал Генрих Гиммлер. Рейхсфюрер, руководитель силового аппарата Третьего рейха, человек, создавший самую массовую систему уничтожения людей. К финалу войны он, как и прочие нацистские тяжеловесы, судорожно искал способ выскочить из рушащейся системы, желательно с минимальными потерями для собственной жизни.
Варианты были. Средние чины действовали проще: новые документы — и в закат, чаще всего куда-нибудь в Южную Америку. Но фигуры уровня Геринга или Гиммлера так мелко не мыслили. Они всерьез рассчитывали, что смогут договориться с США или Великобританией. И не просто выторговать жизнь, а сохранить за собой место в новой конфигурации власти, чуть ли не поучаствовать в перезапуске Германии.
Проблема в том, что Гиммлер оказался заложником собственной репутации. Для союзников любая сделка с ним выглядела не просто циничной, а откровенно неприличной даже по меркам военного времени. Более того, от Гиммлера начали дистанцироваться и свои. Карл Дёниц, принявший власть после самоубийства Гитлера, тоже не горел желанием связываться с таким «активом». Гиммлер попытался примкнуть к нему на севере во Фленсбурге, где была ставка Дёница, еще в конце апреля. Но довольно быстро стало ясно: рейхсфюрер не нужен ни новому руководству Германии, ни союзникам.
Бдительные красноармейцы
Поняв, что его больше нигде не ждут, Гиммлер покинул Фленсбург. Не один, как всеми отринутый изгой, а с целой группой высокопоставленных офицеров СС: личным референтом, врачом, одним из руководителей СД и тремя адьютантами-телохранителями. Цель — родная для Гиммлера Бавария, находившаяся под контролем американцев. Вероятно (точно мы никогда не узнаем), Гиммлер рассчитывал попытать силы в переговорах с более сговорчивыми американцами, а если не удастся, то просто раствориться в родных для него местах, воскресив старые связи.
По плану Гиммлера ему и его спутникам следовало слиться с массой демобилизованных солдат, для чего все выписали себе документы служащих тайной полевой полиции (армейского аналога гестапо). Гиммлер превратился в фельдфебеля Генриха Хитцингера. Для маскировки он сбрил усы, снял очки и перевязал глаз чёрной повязкой, делавшей его похожим на пирата.
11 мая 1945 года группа на нескольких машинах выехала из Фленсбурга. Добравшись до места, где начинались британские блокпосты, беглецы оставили транспорт и пошли пешком. В городе Бремерфёрде им пришлось разделиться — вынужденно, как потом вспоминал один из офицеров группы. Гиммлер с адъютантами Гротманом и Махером смогли переправиться на частной лодке через реку Осте, так как на мостах дежурили патрули.
Дальше они несколько дней пробирались по Нижней Саксонии, стараясь держаться проселочных дорог и не попадая на глаза патрулям. Но роковая встреча все-таки произошла. И надо же было такому случиться, что не с британскими солдатами, а с красноармейцами Василием Губаревым и Иваном Сидоровым. Это были бывшие советские военнопленные, которых по их согласию британцы привлекли для патрулирования местности.
По материалам Центрального архива ФСБ, где сохранились протоколы допросов Губарева и Сидорова, составленные контрразведкой СМЕРШ, картина складывается такая. Вечером 21 мая, когда патруль уже собирался возвращаться в лагерь, на проселочной дороге показались трое немцев. Двигались они осторожно, стараясь не привлекать внимания, но красноармейцы их все же заметили и окликнули. Реакции не последовало, тогда Губарев отдал приказ по-немецки остановиться и выстрелил в воздух.
Казалось, конфликт неизбежен, но ситуация неожиданно остыла: трое вели себя спокойно, представились солдатами и предъявили документы. И вроде всё было в порядке, однако у патрульных, прошедших через плен и хорошо знавших немецкую форму, закралось сомнение. На рядовых были офицерские плащи — деталь, которая выбивалась из привычной картины. Кроме того, на руке «фельдфебеля Хитцингера» блеснули дорогие офицерские часы с компасом.
Сомнений оказалось достаточно, чтобы не отпускать их просто так. Подозрительную троицу задержали и под конвоем доставили к англичанам. Те не стали принимать решений сгоряча: почти сутки держали задержанных на мельнице, разбираясь, что это за люди и куда их лучше отправить — отпустить или передать в фильтрационный лагерь. В итоге перевесило второе. 23 мая троих «солдат» отправили в лагерь в Барнштедте, куда они прибыли около 18 часов.
«Ублюдок нас обставил!»
А дальше произошло неожиданное. У британцев к тому моменту уже была отлаженная схема проверки немецких военных: стандартный обыск, затем допрос, и если сомнения не исчезают — перевод в более крупный лагерь. Там уже начинался период интернирования, который мог тянуться месяцами. И только после этого, если за человеком не всплывало ничего подозрительного, его могли отпустить, фактически возвращая к нормальной жизни, насколько это вообще возможно в послевоенных условиях.
У Гиммлера были вполне неплохие шансы проскочить мимо всей этой долгой процедуры. Формально к нему можно было придраться разве что из-за деталей: офицерский плащ и часы у человека, который представляется фельдфебелем. Такие вещи обычно объясняются — трофеи, подарок, «нашел по дороге». Ничего, что не укладывалось бы в стандартную проверку.
Но Гиммлер решил сыграть иначе.
Ровно в 19:00, всего через полчаса после прибытия, он попросил встречи с начальником лагеря капитаном Селвестером. Дальше — его слово:
Первым в мой кабинет вошёл маленький, болезненного вида, неряшливо одетый человек; за ним сразу следовали двое других (Гротманн и Махер) — оба высокие, военной выправки, один худой, другой крепкий, прихрамывающий. Я почувствовал неладное и приказал сержанту взять этих двоих под строгую охрану и не позволять никому с ними разговаривать без моего разрешения. Их вывели, после чего маленький человек, у которого на левом глазу была повязка, снял её, надел очки и очень тихим голосом сказал: «Генрих Гиммлер».
Капитан не поверил своим ушам и немедленно связался со штабом 2‑й британской армии в Люнебурге. Уже через полчаса в лагерь примчался майор контрразведки Райс, в распоряжении которого были личные данные рейхсфюрера.
Перво-наперво Гиммлера попросили подтвердить личность, несколько раз поставив подпись на листе бумаги. После сопоставления с имевшимися у англичан документами провели два полных обыска, проверив все отверстия на теле и тщательно расчесав волосы. Никакого яда на не нашли. При этом Гиммлера специально не стали просить открыть рот. Почему? Вот цитата Силвестера:
На этом этапе я не попросил его открыть рот, потому что если ампула действительно во рту и мы попытаемся ее вытащить, это могло бы вызвать действие, о котором мы пожалеем.
Британцы подозревали, что во рту Гиммлера может находиться яд (стандартная практика для нацистской верхушки), но сознательно избегали прямого вмешательства, чтобы не спровоцировать самоубийство. Вместо этого рейхсфюрера решили накормить бутербродами — если ампула имеется, то он постарается незаметно вынуть ее изо рта. Однако никакой суеты не последовало. Гиммлер спокойно ел, жевал медленно, но без каких-либо подозрительных движений. Никаких попыток что-то выплюнуть или спрятать.
Около 10 вечера приехал начальник разведки 2-й британской армии полковник Мёрфи и решил перевезти Гиммлера в Люнебург, где допросить его и провести более тщательный медицинский осмотр. По воспоминаниям самого полковника, все старались держаться с рейхсфюрером подчеркнуто вежливо, чтобы не спровоцировать его воспользоваться возможным «последним аргументом».
Около 11 вечера Гиммлера стали осматривать еще раз. Капитан медицинской службы Сидни Уэллс попросил задержанного открыть рот и посветив в него фонариком, заметил «маленький синий кончик» ампулы в складке между щекой и нижней челюстью. Он тут же сунул палец в рот, чтобы вытащить предмет, но Гиммлер сжал зубы, укусив капитана за указательный. А потом мотнул головой и сжал зубы. Раздался отчетливый хруст.
Вот что писал в своем дневнике майор Норман Уиттакер: «Мы сразу перевернули старого ублюдка и сунули его голову в таз с водой, чтобы смыть яд. Раздавались ужасные стоны и хрипы от этой свиньи». Кто-то из присутствующих выкрикнул: «Ублюдок нас обставил!»
И действительно обставил. Спустя 10 минут агонии все было кончено — Генрих Гиммлер умер от яда.
Где логика?
Тело Гиммлера накрыли одеялом, и следующие три дня он пролежал в той комнате, где происходил его последний допрос. Потом была аутопсия, захоронение в яме на Люнебургской пустоши, эксгумация через пять месяцев, кремация и развеивание пепла. Но это все не так интересно по сравнению с нелогичностью поведения рейхсфюрера. Человек сам сдался оккупационным властям, чтобы потом принять яд. Зачем, если оставался шанс затеряться в фильтрационном лагере и попробовать исчезнуть, как многие другие?
В том-то и дело, что шанса не было. Сдача Гиммлера коменданту лагеря была вполне логичным поступком. Одно дело путешествовать в компании адъютантов, минимально контактируя с местными жителями. Другое — очутиться среди демобилизованных солдат, которые прекрасно знают, кто такой Генрих Гиммлер, регулярно «светивший» лицом со страниц нацистской прессы. Рано или поздно Гиммлера узнали бы свои. И, что важно, это действительно произошло. В лагере находился бывший гауляйтер Гамбурга Карл Кауфман, который уже после ареста рейхсфюрера явился к коменданту рассказать о своих подозрениях.
Выходит, что сдача была не абсурдом, а попыткой контролировать ситуацию. А вот дальше…
Что заставило Гиммлера раздавить ампулу с ядом, остается только гадать. Конспирологию, вида «его убили англичане, чтобы он не выдал секретов» я даже не рассматриваю — пусть этим занимаются любители дешевых сенсаций. Эмоциональный срыв из-за того, что врачи обнаружили спрятанный яд? Вполне возможно. Однако, скорее всего, причина кроется не в пошатнувшейся психике, а в мгновенном и трезвом осознании: никакой «большой игры» не будет. Впереди — не переговорные рауты, а скамья подсудимых и приговор, о содержании которого Гиммлер не питал ни малейших иллюзий.
Эту версию косвенно подтверждают мемуары Роберта Мёрфи. По его свидетельству, Гиммлер до последнего момента пребывал в уверенности, что его везут на встречу с фельдмаршалом Монтгомери. Но когда вместо штаба командующего его завели в обычную комнату для допросов, где самым высоким чином оказался полковник, иллюзии рассыпались. Именно в этот момент Генрих Гиммлер и понял, что его партия проиграна окончательно.
Пока рейхсфюрер метался в поисках выхода, его ближайшие подчиненные уже вовсю разыгрывали карту «просвещенных европейцев», готовых к любому диалогу с недавним врагом. Это была совсем иная стратегия, и она в полной мере удалась герою следующей статьи: 👇
