«Наконец-то! Какашкин меняет свою фамилию на Любимов», — записал Илья Ильф, наткнувшись на очередное газетное объявление. Одного слова ему хватило, чтобы сухая канцелярская строка превратилась в маленькую комедию со счастливым концом. Можно представить человека, прожившего много лет под смешки знакомых и наконец решившего: довольно, отныне он Любимов.
Какашкин был далеко не один. В 1934 году Кирилл Васильевич Гнида объявил через «Известия», что становится Райским, и таких сообщений в советских газетах печаталось множество. Газета здесь была не просто свидетелем: публикации требовал закон. В 1918 году советское государство разрешило гражданам свободно менять фамилии, обязав их поместить объявление и немного подождать — вдруг у кого-нибудь найдутся законные возражения. И началось: Жеребиловы становились Барсовыми, Негодяевы — Виноградовыми, а Сопляковы — Сибиряковыми. Люди брали фамилии писателей и литературных героев, избавлялись от всего, что казалось смешным, старомодным или напоминало о нежелательном прошлом. Выбирая новую фамилию, многие словно надеялись вместе с ней изменить и собственную биографию.
С фамилией не расстаются
А ведь до революции о такой свободе нельзя было и помыслить. Фамилию получали при рождении и носили, не особенно задумываясь, нравится она или нет. Для дворянина она значила гораздо больше, чем простая запись в документах: за ней стояли род, семейная история, герб и место в обществе. Старые ростовские дворяне Грязновы едва ли считали свою фамилию изящной, однако менять ее из-за неблагозвучия никому бы не пришло в голову. Предки Грязновых служили еще Ивану Грозному, и это прошлое весило куда больше, чем неприятные ассоциации, возникавшие у посторонних.
Люди, не обремененные старинной родословной, относились к своим фамилиям проще, но избавиться от неудачной было непросто. Тем, кому она действительно мешала, приходилось подавать прошение. Его рассматривал Сенат, причем положительный ответ вовсе не был гарантирован.
Причиной для перемены могло оказаться не только неблагозвучие. После выстрела Дмитрия Каракозова в Александра II его братья и сестры поспешили избавиться от опозоренного родового имени, попросив впредь называть их Владимировыми — по имени отца. Подобные разрешения, однако, оставались исключением.
Старый порядок по-настоящему расшатала Первая мировая война. Петербург, избавившись от немецкого звучания, превратился в Петроград, а вслед за городом «разнемечиваться» принялись люди. Нейдгардт стал Талызиным, Фольбаум — Соколовым-Соколинским, Саблер взял фамилию жены и сделался Десятовским. Прошений оказалось столько, что власти установили упрощенный порядок их подачи.
Большевикам оставалось сделать последний шаг. То, что прежде требовало долгих хлопот, особых обстоятельств и высочайшего разрешения, они объявили правом каждого совершеннолетнего гражданина. Дверь, которую империя держала на тяжелом засове, распахнулась — и желающие сменить фамилию хлынули в нее толпой.
Бери любую
Новый порядок советское государство установило чрезвычайно простой. Хочешь сменить фамилию — подавай заявление в ЗАГС и оплачивай объявление в газете. Если за два месяца никто не возразит, приходи снова и уходи оттуда хоть Алмазовым, хоть Самбурским, да хоть Лермонтовым. На первых порах выбор почти ничем не ограничивали: бери любую фамилию, какая понравится.
Остановить мог только сбор. В 1922 году он составлял пять тысяч рублей — почти весь тогдашний прожиточный минимум. К этому прибавлялась плата за объявление, поэтому удовольствие получалось не из дешевых. Для многих таких расходов было достаточно, чтобы смириться с доставшейся фамилией, но желающих начать новую жизнь под новым именем все равно хватало.
Поначалу избавлялись главным образом от фамилий неблагозвучных. Хренов становился Лондонским, Синепупов — Зориным, Новодранов — Новодаровым. Иногда переименовывались целыми семьями. Весной 1932 года «Красный Хопер» сообщил, что пожилые супруги Брехуновы вместе со взрослыми детьми отныне становятся Зеленскими. В тех же местах Дураков стал Соколовым, Дериглазов — Райским, а Шлюхин — Полтавским.
Правда, особенной фантазией советские граждане не отличались. Лев Успенский, вспоминая эту моду в книге «Ты и твое имя», писал:
Чаще всего они выбирали для себя нестерпимо жеманные, сладкозвонкие звукосочетания, стараясь блеснуть приторной и пошловатой красивостью.
За звучными фамилиями далеко не ходили, обращаясь прежде всего к русской классике. Так появлялись новые Ленские, Онегины, Дубровские, Печорины и Грушницкие. Другим нравились Гиацинтовы и Ароматовы — фамилии, звучавшие изысканно, а порой и откровенно слащаво.
«Желает Лермонтовым зваться!»
Литературными героями дело не ограничилось. Кому было мало стать Онегиным или Базаровым, мог взять фамилию самого писателя. Особенной смелости для этого не требовалось: давно умерший классик возразить не мог, а литературных способностей в ЗАГСе не проверяли.
В 1928 году Василий Иванович Низвищук объявил, что желает стать Лермонтовым. «Вечерняя Москва» ответила сатирическим стихотворением «Однофамильцы», удивляясь: «Василь Иваныч Низвищук желает Лермонтовым зваться!» Новоиспеченного Лермонтова газета поздравила, а настоящего — пожалела. Спустя пять лет гражданин Чушкин решил стать Пушкиным. Протестовать, заметила та же газета, было некому: друзья поэта давно «сошли под вечны своды».
С современниками выходило сложнее. В 1937 году Петр Александрович Комочкин пожелал взять фамилию Маяковского. «Крокодил» назвал это вопиющей наглостью, призвал читателей протестовать и посоветовал Комочкину поискать что-нибудь другое. Чем закончилось дело, неизвестно, однако в других случаях возражения помогали: когда очередной любитель классики захотел стать Герценом, родственники писателя вступились за фамилию, и ЗАГС предложил заявителю выбрать другую.
Фамилия с плохой репутацией
С фамилиями писателей было просто — они не могли внезапно оказаться «врагами народа». А вот фамилии государственных деятелей старели куда быстрее. Стоило вчерашнему вождю превратиться в заговорщика и шпиона, как его однофамильцы начинали поглядывать в сторону ЗАГСа. Родство могло оказаться настоящим, мнимым или вовсе придуманным каким-нибудь бдительным соседом — проверять на себе никто не хотел.
После расстрела Тухачевского его сестра Мария попыталась стать Юрьевой, но новая фамилия ее не спасла: вскоре женщину арестовали и отправили в лагерь. После процесса Бухарина и Ягоды в газетах появились новые объявления. Ольга Бухарина выбрала фамилию Раймонд, а Елена и Лев Ягода решили именоваться Дубравиными. Родственниками осужденных они не были — просто носили фамилии, сделавшиеся опасными.
Особенно не повезло одному поклоннику Троцкого. В начале 1920-х он, тогда еще Дурилов, сам взял фамилию революционного вождя, а спустя двадцать лет вновь отправился в ЗАГС — теперь уже избавляться от нее.
Ходить за новой фамилией по второму разу приходилось и тем, кто прежде польстился на церковную благозвучность: в разгар борьбы с религией Богоявленский и Богородский звучали весьма подозрительно. Впрочем, бежали в ЗАГС не все. Так, архитектору Ною Троцкому предлагали превратиться в Троицкого или Тронского, изменив всего одну букву. Он отказался: «Пусть Лев Троцкий меняет, потому что для него это псевдоним, а для меня фамилия».
От моды к экзотике
К концу 1930-х фамильная лихорадка начала проходить. Государство, поначалу разрешившее гражданам выбирать себе хоть Онегина, хоть Алмазова, теперь относилось к таким желаниям куда строже. Простого «мне так больше нравится» уже не хватало: заявителя просили объяснить, чем ему мешает прежняя фамилия и зачем понадобилась новая. Неблагозвучие еще считалось уважительной причиной, а вот погоня за красивостью или громким именем могла закончиться отказом.
Вскоре стало меньше и самих желающих. Началась война, и газетные полосы, еще недавно сообщавшие о превращении Какашкиных в Любимовых, заполнили фронтовые сводки. После Победы страна поднимала из руин города, а люди заново устраивали жизнь — им было уже не до фамильных затей. Так шумная послереволюционная мода сошла на нет и больше не вернулась.
Сегодня перемена фамилии, не связанная с браком или разводом, воспринимается почти как экзотика, хотя закон по-прежнему ее разрешает. Гнида и сегодня может стать Райским, вот только «Известия» об этом уже не напишут.
Фамилиями советская любовь к переделкам не ограничивалась. В 1930-е по дворам бегали Бобки, Миньки, Котьки, Вольки, Муры и Гейки — обычные домашние имена, привычные тогда и почти непонятные теперь. Попав в детскую книгу, такое прозвище могло пережить свою эпоху и превратиться в загадку для нескольких поколений читателей: 👇
