Достаточно взглянуть на карту российской Арктики, чтобы увидеть, какой след оставила Великая Северная экспедиция 1735 года. Моря Лаптевых и Беринга, мыс Челюскин, берег Прончищева — за каждым из этих названий стоят люди, впервые исследовавшие и описавшие огромные пространства Русского Севера. Именно их имена чаще всего вспоминают, когда говорят об освоении Арктики.
Но у этой грандиозной экспедиции была и другая сторона. Самой тяжелой ее трагедией стал поход бота «Иркутск» под командованием Петра Ласиниуса. В 1735 году его отряд отправился исследовать побережье между Леной и Колымой — один из самых суровых и безлюдных участков Арктики. Однако очень скоро исследовательское плавание превратилось в отчаянную борьбу за выживание. Сам Ласиниус домой уже не вернулся, а вместе с ним погибли еще 35 участников похода.
До наших дней сохранился судовой журнал бота «Иркутск», который велся во время плавания и зимовки. Спустя более двухсот лет писатель Дориан Романов восстановил по нему события похода и опубликовал документальный рассказ «Хараулахская трагедия» в сборнике «Полярный круг». Именно он и стал главным источником для этой статьи.
Вниз по Лене
Великая Северная экспедиция не случайно вошла в историю под таким именем. Это был не один поход и не одно судно, а огромная попытка разом описать почти весь северный край России. Под началом Витуса Беринга в Арктике работали семь самостоятельных отрядов, и за каждым из них тянулась своя дорога через льды, тундру и морские берега.
Самые трудные маршруты Беринг доверил двум опытным офицерам — лейтенанту Василию Прончищеву и капитан-лейтенанту Петру Ласиниусу. В июне 1735 года они покинули Якутск на только что построенных судах под звон церковных колоколов. Впереди их ждал долгий путь вниз по Лене.
До самого Северного Ледовитого океана оба отряда шли вместе, но затем их дороги расходились. Дубель-шлюпу «Якутск» предстояло повернуть на запад и исследовать побережье до Таймыра. А бот «Иркутск» должен был идти на восток — к устью Колымы, а если ледовая обстановка позволит, то и дальше, к Тихому океану.
В начале августа суда наконец выбрались из запутанного лабиринта ленской дельты, вышли в открытое море и простились друг с другом. И если для «Якутска» Прончищева первые дни морского плавания складывались в целом удачно, то вот Ласиниусу не повезло почти сразу.
Уже через два дня пути «Иркутск» попал в тяжелые многолетние льды. Северный ветер их гнал с моря, выжимал на сушу, громоздил на отмелях. Работая баграми и веслами, команда с трудом находила проход между льдинами, но тут ударили ранние заморозки и открытая вода покрылась шугой — густой кашей из мокрого снега и мелких ледяных осколков. Еще немного, и она грозила схватиться сплошным льдом, окончательно отрезав путь вперед.
«Предерзостное поведение»
Стало ясно, что продолжать плавание уже невозможно. Ласиниус приказал пробиваться к берегу и искать место для зимовки. Вряд ли он представлял себе начало экспедиции именно таким, но выбирать уже не приходилось. На пятый день после выхода в море бот вошел в устье реки Хараулах. Место показалось удачным: вокруг лежало много плавника, а значит, было из чего строить зимовье.
Вот только моряки совсем не разделяли оптимизма своего командира. И дело было не только во льдах. С командой Ласиниусу тоже не слишком повезло. Простых матросов набрали из вчерашних крестьян — вологодских, смоленских, калужских и тульских. Большинство никогда прежде не выходило в море и к суровой корабельной дисциплине было непривычно.
Но еще сложнее оказалось с офицерами. Штурман Ртищев, боцман Толмачев, квартирмейстер Селиванов, геодезист Баксаков, старший унтер-офицер Росселиус — все были опытными людьми, успели немало поплавать и привыкли полагаться на собственное мнение. Поэтому решения Ласиниуса они нередко встречали не молчаливым исполнением, а возражениями. Для корабля, оказавшегося один на один с Арктикой, это было тревожным признаком.
Вот и при выборе места для зимовки офицеры не согласились с командиром. Да, плавника вокруг действительно хватало, но берега были низкими и сырыми. Квартирмейстер Селиванов и лоцман Кудрин пытались убедить Ласиниуса поискать другое место, однако тот приказал начинать разгрузку.
Прошло всего три недели, и опасения команды полностью подтвердились. Ураганный сентябрьский ветер взломал лед на Хараулахе, вода поднялась и на несколько дней затопила зимовье. Селиванов и Кудрин снова предложили перенести избу на сухое место. В ответ Ласиниус обвинил их в «предерзостном поведении», приказал отправляться в Якутск, а вместе с ними послал Берингу рапорт с описанием дел и жалобой на подчиненных.
Слово и дело!
Зимовка с самого начала складывалась тяжело. Хотя запасов продовольствия хватало почти на два года, Ласиниус неожиданно распорядился вдвое сократить дневной паек. Командир рассуждал просто: если следующим летом льды снова не пропустят бот на восток, экспедиции придется зимовать еще раз. Значит, продукты нужно беречь уже сейчас.
Такое решение и без того недовольная команда встретила враждебно. По зимовью пополз ропот, но вскоре появился новый повод для возмущения. Выяснилось, что унтер-офицер Росселиус тайком продает матросам сухари из казенных запасов. Вдобавок он еще и до полусмерти избил кошками матроса Коробова, отказавшегося долбить мерзлую землю. К Ласиниусу отправилась целая делегация с требованием судить Росселиуса. Однако командир неожиданно встал на сторону своего подчиненного. Это стало последней каплей.
— Слово и дело! — крикнул Коробов.
— Слово и дело! — подхватили остальные.
Вообще, объявить человеку «слово и дело» в России XVIII века означало обвинить его в государственном преступлении. В армии и особенно в дальних экспедициях после такого командир фактически лишался власти до разбирательства.
Матросы предложили принять командование штурману Ртищеву, но тот отказался. Он прекрасно понимал, что открытый бунт против начальника может закончиться для него виселицей. Вместо этого Ртищев предложил компромисс: оставить Ласиниуса командиром, Росселиуса арестовать, а прежние нормы питания восстановить. Ласиниусу пришлось согласиться — другого выхода у него уже не было.
Повинившегося Росселиуса отправили в Якутск под конвоем на собачьих упряжках. Никто тогда не придал значения тому, что с отбытием конвоя экспедиция лишилась всех ездовых собак. Лишь спустя несколько месяцев выяснится, насколько тяжелыми оказались последствия этого решения.
Хроника смертей
Цинга. Бич всех моряков — сколько славных людей она свела в могилу. Конечно, в середине XVIII века о болезни уже знали, но причины ее понимали совсем иначе. Врачи считали, что цингу вызывают сырость, тяжелый морской воздух, испорченная пища, малоподвижность и даже уныние.
Если бы зимовка Ласиниуса была запланированной, отряд бы смог заготовить в достаточном количестве рыбу и дичь — главные источники витаминов в Арктике. Но поскольку ничего этого не было, питаться пришлось сухарями и солониной, которые начали быстро гнить. К тому же в наспех построенном жилище ютились четыре десятка человек, и холод с сыростью колоссально истощали иммунитет.
Первым 19 декабря умер командир Ласиниус. А затем судовой журнал стал заполняться короткими, страшными записями:
Генварь 1736 году, 6 дня умре боцман Алексей Толмачев. Умре солдат Василий Соловьев. 9 — умре Герасим Новопашенков. 10 — умре парусник Антон Полубородов. 19 — умре солдат Михайла Соломатов.
И так на каждой странице. В декабре умерли двое, в январе — семеро, в феврале — десять, в марте — четырнадцать. Геодезист Дмитрий Баскаков умер со свиристелкой в руках, игрой на которой часто развлекал команду. Штурманский ученик Осип Глазов плакал перед смертью, и все понимали, как обидно умирать в семнадцать лет, не успев увидеть в жизни ничего, кроме зубрежки в Навигацкой школе. Подлекарь Симон Грейен умирая, молился своему лютеранскому богу и проклинал Россию, страну холода и тьмы.
Принявший командование штурман Ртищев, худой, обросший, скрупулезно вносил в журнал события дня. Ему бы послать в Якутск гонца с просьбой о помощи, глядишь бы и успел, да только на чем — собак нет ни одной, а две тысячи верст пешком не одолеешь.
Спасение
Когда в начале мая 1736 года в устье Хараулаха наконец пришла помощь, в живых оставались только штурман Ртищев, иеромонах Дамаскин и семеро матросов. Стоять на ногах из них могли лишь двое. Из сорока четырех человек, вышедших из Якутска меньше года назад, уцелели всего девять.
Их спасение тоже иначе как чудом не назовешь. В начале апреля к зимовью на оленях добрался солдат Погадаев с инструкцией от Беринга на предстоящее лето. Его путь лежал дальше, к дубель-шлюпке «Якутск», зимовавшей в устье Оленека. Увидев, что осталось от отряда Ласиниуса, посыльный тут же отправился к Прончищеву, а оттуда трагичная весть дошла и до Беринга.
Прончищев немедленно отправил на Хараулах помощь. Беринг же, узнав о гибели Ласиниуса и половины его моряков, распорядился снарядить новый отряд под командованием лейтенанта Дмитрия Лаптева. Именно ему предстояло продолжить путь на восток и завершить начатое Ласиниусом дело.
***
Несколько месяцев спустя, уже оправившись от болезни, Василий Ртищев явился к Берингу за новым назначением. В этот момент капитан-командору принесли долгожданный рапорт с дубель-шлюпа «Якутск». Штурман Семен Челюскин писал, что зимовка прошла благополучно, что летом отряд зашел далеко на север, открыл восточный берег Таймыра и несколько островов. Но, встретив «льды великие», повернул назад. На обратном пути умер командир лейтенант Василий Прончищев, а вслед за ним и молодая жена его Мария. Супругов похоронили с положенными почестями на высоком берегу в устье реки Оленек. А команда остается на вторую зимовку.
Прочитав рапорт, Беринг закрыл глаза и едва слышно прошептал: «Майн гот…» Потом, очнувшись, взглянул на Ртищева: «Поедешь в Охотск, к капитану Шпанберху. Надо искать дорогу в страну Епон…»
