Когда-то в Петербурге было много памятников Петру I. Кроме двух безусловных «грандов» — Петра в Михайловском замке и Петра на Сенатской площади, были еще разнообразные скульптуры, посвященные различным событиям в жизни императора. Вот он строит лодку, вот спасает рыбаков на Лахте, вот широким шагом идет по набережной. Но эти творения представляли собой больше садово-парковую скульптуру, нежели полноценные памятники.
Вот в жанре таких садовых скульптур и выполнил своего Петра Михаил Шемякин. Его памятник, ныне стоящий за декоративным заборчиком в Петропавловской крепости, был открыт в день сегодняшнего обзора — 7 июня 1991 года.
По прошествие 30 лет к нему уже привыкли, а в день открытия реакцию публики можно было охарактеризовать одним словом: «шок». Государь был непохож на свои канонические изображения, его непропорциональная фигура удивляла уродливостью, а цепкие тонкие пальцы рук пугали схожестью с паучьими лапками. Но главное — голова. Маленькая, непривычно лысая с выражением лица «как у трупа» (отзывы горожан), она смотрелась уродливо и гротескно, создавая ощущение «сюрреалистического ужаса», как писали в то время газеты.
Но с головой как раз всё обстояло в полном порядке — ее скульптор вылепил с прижизненной гипсовой маски Петра, которую делал Растрелли, когда работал над памятником, ныне стоящим в Михайловском замке. Отсюда и «трупное» выражение — государь специально для процедуры сбрил волосы и терпел под гипсом несколько часов, дыша через трубочку.
Так что здесь Михаил Шемякин исторически достоверен. А вот пропорции тела он исказил сознательно. Как рассказывал скульптор в интервью, при работе над фигурой Петра ему все никак не удавалось передать его громадный рост. Несколько раз Шемякин менял пропорции, но макет выглядел слишком буднично. В итоге экспериментируя с формами, скульптор пришел к канонам русской иконописи, когда святых изображали с удлиненным телом при сравнительно небольшой голове.
Ну и поза императора. Она здесь более экспрессивная, более начальственная и вельможная, чем на картине Ге «Петр и царевич Алексей». Кажется, что «паучьи» пальцы самодержца, впившиеся в подлокотники кресла, вот-вот переместятся на горло провинившегося, который стоит перед царскими очами.
Вот такого Петра нужно было бояться Евгению из пушкинского «Медного всадника»: гротескно-пугающего властителя, а не героического исполина с Сенатской площади.
