«Мы пойдем другим путем», — говорил 17-летний Володя Ульянов матери после казни старшего сына. Фраза красивая, почти программная. И почти наверняка выдуманная. Но она удобна: в ней сразу задано главное — дистанция. Владимир идет вперед, Александр остается на обочине истории.
Так это и происходило в советской исторической традиции. Об Александре Ульянове не писали книги, ему не ставили памятники, а фильм сняли один-единственный, и тот в робкую пору хрущевской оттепели. Он был не героем, а предшественником, не примером, а предупреждением. Ошибся, свернул в «ересь» индивидуального террора, а вот младший брат сделал выводы и выбрал «правильный» путь.
Но за этой схемой теряется сам человек. Александр — не символ и не удобная иллюстрация к ленинской биографии, а живой, упрямый, одаренный юноша со своим характером и своими внутренними бурями. Как же так вышло, что отличник и перспективный студент дошел до бомбы и покушения на царя? Именно с этого и стоит начать.
Ботаник из Симбирска
В Симбирскую классическую гимназию Саша поступил в восемь лет — возраст для того времени скорее исключительный. Обычно в первый класс шли в девять–десять, так что его сразу записали в «ранние дарования». И не без оснований: не по годам смышленый, вдумчивый, серьезный, он еще до гимназии читал наизусть стихи — и не какие-нибудь, а некрасовское «Размышления у парадного подъезда».
Учеба давалась ему легко, почти без усилий. Таких учеников обычно либо уважают, либо сторонятся. Александр скорее относился ко вторым — типичный «ботаник», и в переносном, и в самом буквальном смысле. Он много занимался, держался в стороне и особенно увлекался естественными науками, с терпением и интересом собирая гербарии.
Летние месяцы в материнском имении Кокушкино проходили у него не в купаниях и шалостях, а в тишине кабинета — за биологическими трактатами, изучением под микроскопом жучков, червей и препарированием лягушек из пруда. Когда отец мягко предлагал сыну отдохнуть, Саша неизменно парировал: «Ты же сам говорил, что лучший отдых — любимое дело».
Любитель кольчатых червей
Золотую медаль Александр получил летом 1883 года, и в августе отправился в Санкт-Петербург поступать в университет — на естественное отделение физико‑математического факультета. Снял комнатку на Съезженской и с головой погрузился в учебу, общаясь вне ее только с сестрой Аней, записавшейся на Бестужевские курсы. Не ограничивал себя лекциями и лабораторными работами, посещал биологический, экономический и даже литературный кружки. Занимался по 16 часов в день, недосыпал, недоедал — какая уж тут революция.
Но даже в такой аскезе Ульянов не смог не выйти из своего микромира. Петербургский университет того времени представлял собой большой котел, в котором кипели революционные страсти. В студенческих кружках обсуждали нищету деревни, полицейский произвол, казни, запреты. И Александр, при всей своей занудливой тяге к науке, оказался вовлечен в орбиту таких дискуссий.
Политический зуд жил в нём давно: ещё в Симбирске Ульянов зачитывался Добролюбовым и Чернышевским, а рылеевские оды, полные ненависти к тиранам, вообще заучил наизусть. В университете эта внутренняя дрожь только усилилась — едва втянувшись в занятия, Саша оказался втянут в кипящий студенческий «котел».
Интересно, что в Симбирске едва ли представляли, какие мысли и настроения к тому времени уже оформились в сознании старшего сына и любимого брата. Надежда Крупская записала воспоминания Ленина:
Последнее лето, когда он приезжал домой, он готовился к диссертации и все время работал с микроскопом. Чтобы использовать максимум света, он вставал на заре и тотчас брался за работу. «Нет, не выйдет из брата революционера, – подумал тогда я. – Революционер не может уделять столько времени исследованию кольчатых червей».
А между тем юный максималист Володя даже не подозревал, что в чемодане старшего брата лежит самиздатовский экземпляр «Капитала» Маркса, а сам он уже пишет программу действий «клуба цареубийц», сиречь террористической фракции «Народной воли».
Застрелить или взорвать?
Как любитель гербариев и кольчатых червей стал убежденным террористом, если даже в передовой среде к наследникам «Народной воли», прославившейся убийством Александра II, относились с явным скепсисом? Короткого ответа тут не будет. Свою роль сыграло время: страна жила в условиях жесткой реакции — усиленный надзор, аресты, ограничения. Добавился и романтический ореол, которым в части молодежной среды были окружены фигуры террористов-народников. Он действовал на воображение, и студент естественного отделения физико-математического факультета Санкт-Петербургского университета Ульянов постепенно оказался под влиянием этих настроений.
И не просто примкнул к участникам, а вместе с товарищем по университету Петром Шевыревым в 1886 году создал «Террористическую фракцию Народной воли». К тому времени самой «Народной воли» как организованной силы уже не существовало, и это название Ульянов использовал скорее как символ и отсылку к прежней традиции. Однако в замысле важнее была не «воля», а «террор» — тот самый метод, который двадцатилетний Александр считал единственным способом добиться перемен.
Он сочинил программу новой «партии». Она была насколько простой, настолько и утопической, полностью повторяя собой дух старой «Народной воли». Мы убиваем Александра III, власть начинает репрессии, народ, не в силах их терпеть, поднимается и свергает самодержавие. Начинается революция, которая приводит к установлению социалистического строя.
Дело оставалось за «малым» — начать. Шевырев предлагал огнестрельное оружие, но Александр, как химик, горой стоял за взрывчатку. Изготовить ее взялись единомышленники из Вильно, но динамит предстояло достать в Петербурге. Для этого Ульянов продал свою золотую медаль (их тогда делали еще из чистого золота).
Неудавшееся бомбометание
Покушение планировали на символичную дату — 1 марта 1887 года, годовщину убийства Александра II. Но если то нападение готовили опытные подпольщики вроде Михайлова, Желябова и Перовской, прошедшие через неудачные попытки и жесткую конспирацию, то эту акцию взяли на себя неопытные студенты. Их план — бросить бомбу под ноги царю в момент выхода из экипажа, при охране и толпе вокруг — выглядел откровенно безрассудным и с самого начала был обречен на провал.
Сомнения первыми начали появляться у Шевырева, который изначально руководил подготовкой. Он стал пропускать встречи, ссылаясь на опасность слежки, а затем и вовсе уехал в Крым якобы лечиться от туберкулеза. После этого организацию взял на себя Ульянов.
Но что это была за «организация» — курам на смех. Сначала трое будущих бомбометателей вместе с Александром несколько дней подряд дежурили на месте предполагаемого покушения, наблюдая за маршрутом царского экипажа. Шесть дней четверо молодых людей без особой конспирации торчали у Адмиралтейства, то и дело забегая в трактир погреться.
Не заметить их было трудно. В канун 1 марта, даты с тяжелой репутацией, подобная активность привлекла обоснованное внимание сыска. За подозрительными студентами установили наблюдение, а императору посоветовали изменить маршрут. В результате слежка фактически превратилась в ожидание: что эти начинающие заговорщики предпримут в решающий день.
1 марта поведение молодых людей изменилось. До этого они толкались кучкой, изображая из себя праздных гуляк, а 1 марта накануне проезда императора к Петропавловскому собору на панихиду по отцу вдруг рассредоточились по Невскому проспекту, словно встав на исходную позицию. Там-то их и задержали. Под пальто у двух Василиев — Генералова и Осипанова, обнаружили «овально-цилиндрические метательные снаряды, 6 вершков вышины» (25 см). А у третьего — Пахомия Андреюшкина — толстую книгу, страницы которой снаружи были заклеены, а внутри она оказалась начинена динамитом. На первом же допросе Андреюшкин сознался, что самодельные бомбы они намеревались бросить под карету Александра III.
Приговор
Среди покушавшихся не было Ульянова, но его арестовали в этот же день, равно как и других членов «партии». Никто из них не думал молчать, скорее неудачливые террористы вели себя как нашкодившие школьники, виновато бубнящие в пол «мы больше не будем». Все, кроме Александра Ульянова.
Он тоже не стал отпираться, но вел себя на допросах спокойно, последовательно и почти без попыток отречься от своих действий. В протоколах и воспоминаниях следователей и товарищей говорится о том, что Ульянов не терял самообладания, отвечал взвешенно, без истерик, не отрекался от идеи террора и от собственной ответственности как руководителя «Террористической фракции».
Кстати, ее программу доставили лично императору, который ознакомившись со стратегией «теракт — репрессии — революция», оставил на полях резолюцию: «Эта записка даже не сумасшедшего, а чистого идиота». И распорядился провести суд как можно быстрее и наказать смутьянов по всей строгости — чтобы другим неповадно было.
В апреле начался суд, продлившийся пять дней. Александр на нем защищал себя сам, отказавшись от услуг нанятого матерью адвоката Александра Пассовера. Впрочем, его красноречие все равно ничего бы не изменило, так как Особое присутствие Сената было настроено безжалостно к террористам. Из пятнадцати подсудимых пятерых — Ульянова, Шевырева (крымский побег ему не помог), Андреюшкина, Генералова и Осипанова — приговорили к смертной казни, остальных — к каторге.
«Во имя моей матери»
Приехавшая из Симбирска Мария Ульянова писала во все инстанции, но какое там — ей не удалось даже увидеться с сыном. Единственное свидание дали только после суда, на котором прозвучал смертный приговор. Естественной соломинкой тут была подача прошения о помиловании. Все осужденные воспользовались ею. И опять — кроме Александра. Его уговаривала и мать, и адвокат. «Представь себе, мама, – отвечал он, — двое стоят друг против друга на поединке… и тот, кто уже выстрелил, обращается к противнику с просьбой не пользоваться оружием. Нет, я не могу так поступить!»
Мария Александровна за время нахождения в столице изменилась. Ещё не старая женщина, она полностью поседела, сгорбилась, утратила прежнюю дворянскую выправку и словно постарела сразу на несколько лет, превратившись из статной хозяйки дома в усталую, надломленную временем женщину. Вид этой перемены был для Александра невыносим, и в итоге он все же написал прошение о помиловании — исключительно ради матери:
…у меня есть мать, здоровье которой сильно пошатнулось в последние дни, и исполнение надо мною смертного приговора подвергнет ее жизнь самой серьезной опасности. Во имя моей матери и малолетних братьев и сестер… я решаюсь просить ваше величество о замене мне смертной казни каким-либо иным наказанием.
Если даже император и прочитал этот документ, он оставил его без ответа.
Рано утром 8 мая 1887 года Александра с его товарищами по «партии» разбудили, объявив, что через полчаса их ждет казнь. По советской легенде Ульянов попросил бумагу, чтобы написать письмо брату Владимиру, но получил отказ.
Эшафот в Шлиссельбургской крепости, куда доставили приговоренных, был рассчитан на трех человек, поэтому вешали в два приема. Сперва на виселицу отправились «рядовые» – Андреюшкин, Генералов и Осипанов. Потом настала очередь руководителей – Шевырева и Ульянова. «Оба взошли на помост бодро и спокойно», — позже написал в отчете товарищ прокурора Щегловатов. От исповеди и причастия оба отказались, но, когда перед казнью священник поднес им к губам крест, Ульянов, в отличие от Шевырева, поцеловал его.
После того как врач констатировал смерть, тела сняли с виселицы и закопали в общей яме у крепостной стены, на берегу Ладожского озера. В 1919 году над этим местом установили памятный знак.
***
«Мы пойдем другим путем», — говорит 17-летний Володя Ульянов матери. Только вот не этих слов она тогда ждала. Ей был не важен ни «другой путь», ни чьи-то политические маршруты — она потеряла сына. А он оказался упрямым до конца: выбрал свой путь и довел его до предела.
И, пожалуй, главный вопрос здесь не в том, куда этот путь привел, а в самой трагедии — в том, как человек, уверенный в своей правоте, способен не заметить, как за идеей исчезает живой мир вокруг, и как быстро цена такой убежденности становится необратимой.
История Ульянова заканчивается там, где начинается расплата за выбранный путь. Но сам этот путь никуда не делся — дальше его уже прошли другие. Один из них — Яков Юровский, человек, для которого решения такого же рода перестали быть идеей и стали делом: 👇
