Почему выражение «Крайний Север» у нас настолько привычное, что не требует объяснений, а «крайний юг» или «крайний запад» звучат уже как-то нелепо? Еще большее недоумение вызовет «крайний верх», хотя ничего странного в нем нет. География простирается не только по сторонам света. Иногда она уходит вверх — по склонам Кавказа, Урала или Памира.
В советское время оказаться на этом крайнем верху мог любой парень, призванный в пограничные войска. После долгой дороги в Таджикскую ССР и не менее долгой акклиматизации он попадал в Мургаб — в самый высокогорный погранотряд СССР, стоявший по совместительству в самом высокогорном райцентре страны. Настоящая окраина карты. Только находилась она не на севере, юге или востоке, а в трех с лишним километрах над уровнем моря.
По долгу службы
Зачем человеку подниматься так высоко и строить жилье там, где сама природа словно настроена враждебно, изнуряя то морозами за минус сорок, то такой же жарой? Земли в долинах и предгорьях Памира хватает. Пастбища? Да, но на альпийские луга они совсем не похожи, и забираться ради них на такую высоту бессмысленно. Места здесь суровы даже для короткой остановки, не говоря уже о постоянной жизни. По собственной воле поселиться среди них решился бы далеко не каждый.
Значит, причину надо искать в военной истории. В конце XIX века Российской империи требовалось закрепиться на Восточном Памире, пока его не прибрали к рукам китайцы или англичане, действовавшие через афганцев. Летом 1892 года отряд полковника Михаила Ионова разгромил афганский пост у озера Яшилькуль, а на обратном пути в Фергану командир решил оставить небольшой отряд у слияния рек Мургаб и Акбайтал. Так появился Памирский пост — одинокий русский корабль среди чужих высоких гор, с которого и началась история будущего поселка.
Дорога пришла сюда позже. Сначала через эти места проходила обычная вьючная тропа, а в 1930-х годах она превратилась в полноценную автомобильную трассу — часть знаменитого Памирского тракта, соединявшего Душанбе и Бишкек. Через Мургаб пошли машины и грузы, поселок стал важным перевалочным пунктом, а размещенные здесь пограничники продолжали охранять рубежи с Афганистаном и Китаем.
Кстати, китайцы действовали не так прямолинейно, как их афганские соседи. Они без лишнего шума просачивались на безлюдное высокогорное плато, ставили там военные посты и покорно отступали при появлении русских отрядов. А потом столь же тихо возвращались, едва пыль успевала осесть за последним пограничником. В конце концов проблему решили кардинально: к китайской границе проложили дорогу и разместили вдоль нее несколько застав.
Спасение от «горняшки»
Любопытно, что «китайская» дорога, задуманная как чисто служебная, теперь стала настоящей кормилицей Мургаба и важнейшей транспортной артерией всего Таджикистана. Ведь это единственная автомобильная ниточка, связывающая страну с Китаем. Сегодня по ней идут десятки фур с иероглифами на бортах, а в самом поселке китайская речь звучит едва ли не так же часто, как европейская.
Именно европейская — Мургаб давно облюбовали западные туристы. Путешествовать по Альпам, конечно, хорошо, но сочная зелень, ухоженные дороги и пасторальные барашки быстро приедаются. Здесь же набор впечатлений совсем другой: асфальт, не видевший ремонта десятилетиями, выцветшие бурые пейзажи, ветер, несущий горную пыль вперемешку с песком, и сами горы, чьи заснеженные вершины поначалу принимаешь за облака.
Мургаб на этом пути — островок покоя и относительного уюта. Здесь можно перевести дух, переночевать в одном из гостевых домов, пройтись по рынку, где магазины устроены в металлических контейнерах, и отведать самсу и плов из мяса яка. Но главная причина задержаться хотя бы на сутки связана не с едой и не с местной экзотикой. Организму нужно дать время привыкнуть к высоте.
Хорог — центр Горно-Бадахшанской автономной области, откуда туристы в основном и попадают в поселок, — лежит немногим выше двух километров над уровнем моря, Мургаб — уже на отметке 3600, а между ними дорога пересекает перевал высотой около 4270 метров. Машина набирает полтора километра высоты за один день и человеческий организм за ней не поспевает. Поэтому многие туристы проводят первый вечер в Мургабе с тяжелой головой, тошнотой и единственным желанием никуда больше не идти. Хозяева гостевых домов радушно наливают им зелёный чай. Горную болезнь он, конечно, не лечит, но теплая кружка помогает восполнить жидкость, согреться и спокойно переждать первые часы.
А вот советское командование подходило к решению проблемы с «горняшкой» куда как системнее. Перед отправкой в Мургаб новобранцев раскомандировывали в Гульче — учебном пункте отряда в Киргизской ССР, расположенном почти на два километра ниже. По воспоминаниям служивших, акклиматизация занимала около недели, а в некоторых случаях растягивалась до десяти дней. Только после этого солдат поднимали на Восточный Памир.
Высокогорный быт
Когда «горняшка» отпускает, Мургаб открывается совсем не таким, каким его представляют по карте. Это не горстка домов, затерянных среди пустынных гор, а большой для такой высоты поселок с населением около восьми с половиной тысяч человек. В путевых заметках его часто называют городом, и понять авторов нетрудно: Мургаб служит центром огромного района, сюда сходятся дороги, здесь сосредоточена вся местная жизнь. Но официально он так и остался поселком городского типа — самым высокогорным районным центром бывшего СССР.
Достопримечательностей здесь немного, зато все они остались от прежней эпохи. Аккуратно выкрашенный Ленин, указывающий рукой куда-то в сторону Хорога, обелиск с маленькой копией волгоградской Родины-матери и воинский монумент с пилонами — вот, пожалуй, и все. В советское время перед ним горел Вечный огонь — редкая роскошь для поселка, где тепло и обогрев достаются с трудом.
Дрова на Восточном Памире всегда были привозными и дорогими, поэтому дома топили углем (тоже привозным), кизяком и терескеном — низким жестким кустарником, который растет среди камней и почти не боится местных морозов. На топливо его вырывают целиком, вместе с корнями, а восстанавливается он настолько медленно, что на опустевшем месте годами остается голая земля. Власти пытаются ограничить заготовку квотами, разрешая каждой семье собрать лишь определенное количество кустарника. Но морозы в Мургабе куда убедительнее любых запретов: когда уголь заканчивается или оказывается не по карману, терескена заготавливают столько, сколько нужно, чтобы пережить зиму.
И раз уж речь зашла о быте, стоит сказать пару слов об электричестве и водоснабжении. Никаких централизованных сетей здесь, конечно, нет. Воду берут из колодцев, поражающих своей монументальностью. Кажется, будто они уходят на невероятную глубину — к самым корням Памира.
А электричество Мургабу давала и до сих пор дает местная гидроэлектростанция с громким названием «Таджикистан». В советское время ее мощности хватало, но поселок рос, потребление увеличивалось, и электричество, как местный терескен, тоже пришлось распределять по норме. Только здесь обойти ограничение уже не получалось: свет включали на три-четыре часа вечером, после чего Мургаб снова погружался во тьму. Владельцы генераторов чувствовали себя свободнее и могли обеспечить туристам хотя бы относительный комфорт.
В последние годы положение заметно улучшилось. Рядом с поселком установили солнечные панели, и прежние вечерние часы со светом остались в прошлом. Нехватка электричества теперь сильнее ощущается зимой, когда солнца меньше, течение реки слабее, а нагрузка на сеть возрастает. Впрочем, туристов в это время здесь почти не бывает.
Перекресток культур
В Мургабе вообще сложно выделить что-то одно — он весь одна сплошная достопримечательность. Здесь удивляют неожиданные для такого высокогорья капитальные двухэтажные дома. Почти все они имеют военное происхождение и достались расквартированным в Мургабе таджикским пограничникам от Советского Союза. Удивляет и небольшой благоустроенный сквер.
По фотографии его даже сквером назвать трудно: мы привыкли, что в нем должны быть хотя бы кусты, а если не кусты, то газон. В Мургабе с растительностью туго, поэтому за каждым посаженным деревом или кустарником ухаживают почти как за ребенком. Иначе саженец просто не выживет: сильные ветры круглый год сушат землю, осадков почти нет, а каменистая почва мало приспособлена для озеленения.
Редкая зелень делает Мургаб почти безжизненным только на фотографии. Стоит выйти на улицу — и поселок быстро перестает казаться пустым. Здесь здороваются со встречными так же естественно, как в российской деревне, даже если видят человека впервые. Подростки, заметив иностранца, переходят на проверенный набор школьного английского: «Hello! How are you? Where are you from?» — причем ответа часто не ждут, им важнее сам разговор с человеком, приехавшим неведомо откуда.
Хотя Мургаб находится в Таджикистане, большинство его жителей — киргизы. В поселке их доля доходит примерно до восьмидесяти процентов, и это сразу заметно по белым войлочным калпакам, лицам и речи на улицах. Между собой люди говорят по-киргизски, но общим языком поселка по-прежнему остается русский: на него легко переходят и киргизы, и памирцы, а многие вывески с привычными буквами сохранились еще с советских времен. Утверждать, что по-русски свободно говорит буквально каждый, было бы слишком смело, но путешественнику этого языка здесь полностью хватает.
Киргизское большинство в Мургабе появилось задолго до советской власти. Восточный Памир всегда был ближе к киргизским землям, чем к населенным таджиками долинам, и местные киргизы кочевали здесь со стадами еще до появления государственных границ. Позднее они стали оседать вокруг Мургаба, а советская власть стала присылать сюда из других частей Таджикской ССР чиновников, учителей, врачей и дорожников.
Среди приезжих было немало памирцев, которых со стороны часто принимают за таджиков. Но сами памирцы считают себя отдельным народом: у них свои языки, обычаи и даже вера отличается — большинство исповедует исмаилизм, особое направление шиитского ислама. В Мургабе они живут рядом с киргизами-суннитами, а соединяет эти два разных мира русский язык, оставшийся здесь после исчезновения страны, которая когда-то свела их в одном высокогорном поселке.
Этой страны давно уже нет. Новое время настрочило на карте пунктиры границ, разделив народы, которые десятилетиями жили рядом. Но стоит спуститься с геополитических небес на землю, и окажется, что по всему бывшему СССР еще немало мест, где люди сохранили свои языки, веру и обычаи, но продолжают жить по соседству, не выясняя бесконечно, кто здесь главнее и кому принадлежит общее прошлое. Оно никуда не делось: проглядывает в старых домах и памятниках, живет в привычках и звучит в русском языке Мургаба — затерянного среди пустынных гор крайнего верха огромной страны.
